В Музыкальном театре представили две версии чеховского «Вишневого сада»

Идею поставить двухактный спектакль по знаменитой пьесе Чехова для балетного жанра далеко не нова. Но вот создать спектакль на эту тему, который вошел бы в анналы истории хореографического искусства, пока не удалось никому. Кажется сама пьеса не смотря на заложенную в неё поэтичность, другой своей стороной - «бытовизмом» и «прозаизмом», сопротивляется переложению на язык хореографии. Идея создать балет, далеко выходящий за рамки простой социальной драмы о продаже дворянской усадьбы, не углубляясь в излишние и чуждые балетному жанру бытовые подробности, но апеллируя к идейно-философскому её содержанию и размышлениям о времени, судьбе России, гибели красоты и смене исторических эпох, такая идея видимо наиболее плодотворна. Таким путем пошёл испанский хореограф Начо Дуато в своем знаменитом сочинении «Бесконечный сад» (2010), созданном для Чеховского фестиваля.

Эту же идею воспринял и по-своему воплотил в своем балете «Сад вишневый», который является второй частью нынешней премьеры, и худрук балетной труппы «Стасика» Максим Севагин, создав обобщенный поэтический образ вечного вишневого сада, возникающего в кордебалетных сценах второй части. Севагин – мастер создавать поэтические абстракции и в случае с чеховскими образами у него всё довольно хорошо получилось.

В этой части сошлось всё: и прозрачные, словно бесплотные костюмы, придуманные художником по костюмам Светланой Тегин и особенно восхитительные, созданные в черно-белых тонах и под моду конца XIX века платья, созданные для главной героини этой пьесы помещицы Раневской; и идеальная музыкальность самой хореографии для которой композитор балета Александр Чайковский отдал свою уже готовую вещь «Шестую симфоническую поэму».

Показывает в этой части, а точнее отдельном одноактном балете, Максим Севагин и главных героев чеховской пьесы, создавая для них красивые дуэты, насыщенные чеховской поэзией и чеховской интонацией. Перед нами предстает и красивое трио Раневской, Гаева и Лопахина, великолепно исполненные Эрикой Микиртичевой, Романом Шевченко и Артуром Мкрчяном: и сложносочиненные дуэты влюбленных: дочери Раневской Ани и студента Пети Трофимова, поэтично и вдохновенно станцованные Камилой Исмагиловой и Тайгой Кодама-Помфретом. И конечно созданный таким талантливым артистом как Георги Смилевски (младший) образ старого лакея Фирса, с которого, собственно, начинается и заканчивается эта часть балета.

Идея создания балета на музыку выдающегося современного композитора Александра Чайковского, предложенного Дианой Вишневой, была в некотором роде парадоксальной: соединить в одном спектакле две, фактически противоположные и разнонаправленные части. Помимо поэтичного, образного и абстрактного второго акта, длящегося всего-то 25 минут и пролетающего, как один вздох, первым актом, решено было сделать балет совершенно другого хореографа, в котором чеховская пьеса пересказана языком даже не балета, не современного танца, а танц-театра.

Взялся, скажем прямо, за эту дерзкую и непосильную задачу хореограф, чье имя сейчас на слуху – Павел Глухов. Последнее время он тяготеет как раз к созданию в современном танце сюжетных спектаклей. Такими были показанные в прошлом сезоне его нашумевшие «Щелкунчик. Несказка», созданном для театра Новая опера и балет «Русский характер» по рассказу Алексея Толстого. Хореограф этот молод, амбициозен и талантлив. Он-то и является автором сценария нового балета, несколько, по его собственным словам, «пересобрав» пьесу под балетные нужды. Он же создал для балетной труппы «Стасика» диаметрально противоположный по сравнению с севагинским неоклассическим, поэтическим и очень танцевальным балетом, спектакль современного танц-театра, нашпигованный приземленными бытовыми подробностями…

Как всегда, у этого хореографа в его новом сочинении много талантливых, с блеском и юмором сделанных сцен, в которых многие артисты «Стасика» раскрылись с неожиданной для себя стороны. В первую очередь – актерской. Особенно отметим в этом отношении уже упомянутых исполнителей главных партий - Романа Шевченко (Гаев), Эрику Микиртичеву (Раневская), Артура Мкрчана (Лопахин) и Георги Смилевски (мл.; Фирс).

Например, первый из них - Роман Шевченкро, танцовщик с ярко-выраженным лирическим началом, которое он убедительно демонстрирует в таких классических балетах как «Лебединое озеро» или «Щелкунчик», неожиданным образом порадовал своими комические способности, создав нелепый (что проявляется уже в его нелепом одеянии: малиновом костюме и шапке-колпаке) и очень обаятельный образ Гаева. Тут Павел Глухов в который раз проявил неистощимость выдумки и великолепное чувство юмора, создав для танцовщика танцевально-цирковой аналог знаменитого чеховского монолога Гаева – его обращения к шкафу. Шкаф при этом причудливо засиял изнутри огоньками; сам Гаев, словно фокусник, исчез в его недрах, а к публике неожиданно выкатился престарелый Фирс (сцену замечательно обыграл и Георги Смилевски (мл.).

И таких блестящих находок в первой части, собственно, и носящей название чеховской пьесы «Вишнёвый сад» (чего стоят только фокусы Шарлотты (Энхмух Оюнболд) в балете оказалось много. Даже слишком много… Балетмейстер столько тут всего напридумывал, что это для другого более экономного хореографа такого материала с лихвой хватило бы на десять спектаклей.

Вот тут-то зритель и столкнулся с самым настоящим сопротивлением материала. Можно сказать, что глуховский балет оказался слишком перегружен такими идеями и находками. Стремление обыграть каждый кусочек, каждую подробность чеховского текста, сыграли с хореографом злую шутку. Спектакль оказался слишком затянутым (более часа), излишне подробным, перегруженным действующими лицами (их, у Глухова, как и у Чехова, не считая Прохожего, ровно двенадцать), ненужными и нелепыми деталями (типа сцены с удочкой или тушей оленя, более уместными для чеховской «Чайки» с её монологом Заречной: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени…», чем для «Вишневого сада»)…

Мало того, что в таком многолюдье легко запутаться, подобная перегруженность начинает быстро утомлять. Приколы и гэги блестяще придуманные Глуховым уже не смешат; чеховская поэтика, прекрасно переданная художником-постановщиком спектакля Владимиром Арефьевым в виде отраженных на боковой панели I акта колышущихся от ветра деревьев вишневого сада (образ деревьев, которые должны скоро вырубить - лейтмотив и первой, и второй части балета) оказывается «заболтанной». А два разнонаправленных балета «Вишневый сад» и «Сад вишневый» настолько, мягко говоря, не согласуются друг с другом, что лишний раз демонстрируют справедливость пушкинских строк из поэмы «Полтава» (1829): «В одну телегу впрячь не можно / Коня и трепетную лань».