Судьба резидента: "русские горки" шефа восточногерманской разведки

Мемориальная доска установлена на далеко не случайном месте. Она появилась на фасаде дома, в котором 11-летний Маркус поселился в 1934 году вместе с родителями и младшим братом после бегства семьи из нацистской Германии. "Первое, куда я отправлялся в Москве, - это наш бывший дом в Нижнем Кисловском переулке, - описывал Вольф в своих мемуарах свой традиционный маршрут во время приездов в столицу СССР. - Потом шел на Арбат, где навещал друзей.

Вместе с Аликом, который потерял на войне ногу, а впоследствии стал профессором германистики, я шел затем через наши бывшие "владения" до улицы Горького, которая теперь снова называется Тверской. Здесь школьниками мы терпеливо стояли в многочасовых очередях у МХАТа, чтобы достать билеты на "Анну Каренину" с прославленной Тарасовой в заглавной роли... Встретившись в последний раз в Москве летом 1941 года, мы на веслах добрались до маленькой уединенной бухты Москвы-реки и декламировали там стихи Александра Блока и Сергея Есенина".

По признанию Вольфа, когда в мае 1945 года он вернулся в родную Германию, почувствовал себя иностранцем: "Понадобилось несколько дней, чтобы привыкнуть к немецкой речи на улицах. Мне было трудно представить себе, что я буду жить среди людей, многие из которых с ликованием приветствовали Гитлера и Геббельса и были ответственны за неизмеримые страдания и бедствия или, по крайней мере, терпели этот строй... Мои друзья-москвичи и красноармейцы, которых я встречал в Германии, были мне духовно ближе этих немцев".

В общем, с характеристикой, данной директором Сергеем Нарышкиным, назвавшего Вольфа "верным другом нашей страны", можно только согласиться. Таких друзей и впрямь поискать. Примечательный факт: помимо воспоминаний и размышлений, перу разведчика принадлежит книга "Секреты русской кухни".

"Советская повседневность и русский склад ума воздействовали на меня в детстве и юности, русскую кухню я люблю больше любой другой, за исключением гречневой каши, которую слишком уж часто приходилось есть в детстве, и при всей моей скромности позволю сказать, что я - один из лучших мастеров по пельменям к западу от Урала", - писал он о себе.

Но знаменит Маркус Вольф, конечно, не только своими кулинарными умениями. Руководимая им на протяжении более 30 лет, с 1952-го по 1986 год, разведка Восточной Германии (с 1956 года - главное управление "А" Министерства государственной безопасности Германской Демократической Республики) была в тот период одной из наиболее профессиональных и успешных разведывательных служб мира.

Одна из самых громких, известных ее операций - внедрение восточногерманского агента в ближайшее окружение канцлера ФРГ: кадровый офицер МГБ ГДР Гюнтер Гийом в течение нескольких лет - с 1972-го по 1974 год, вплоть до своего разоблачения, - исполнял обязанности личного референта Вилли Брандта.

В общем, вполне справедливы и остальные характеристики, прозвучавшие при открытии мемориальной доски: "Человек незаурядных талантов, убежденный антифашист и интернационалист, исключительный профессионал-разведчик, вдумчивый аналитик, боевой соратник наших разведчиков, одаренный писатель". Но все-таки личность эта куда более сложная, чем можно подумать, читая и слушая эти пышные дифирамбы. С очень непростой судьбой.

Нет, все дифирамбы заслужены. Генерал-полковник МГБ ГДР Вольф никого не подставил, не сдал, не предал. Во всяком случае, не подставлял, не сдавал и не предавал своих советских боевых соратников. Иначе бы, понятно, не было бы никакой доски на доме по адресу: Нижний Кисловский переулок, дом 8/2, строение 2. Но в деле, которому служил, совершенно разочаровался. Собственно, из-за этого-то и ушел в отставку.

"Обреченность нашего положения"

Случилось это за три года до падения Берлинской стены, в ноябре 1986 года, когда ничего, казалось бы, еще не предвещало конца "первого государства рабочих и крестьян на немецкой земле" и "мировой системы социализма" в целом. Впрочем, как утверждал Вольф в своих мемуарах, признаки надвигающегося краха он увидел уже в начале 1980-х.

"С 1981 года мысль об уходе со службы все чаще стала посещать меня, - вспоминал генерал. - Многим гражданам ГДР, которые внесли значительный вклад в политику, экономику, науку и культуру, казалось, что преодоление экономического спада нашего общества все еще возможно, но посвященным было ясно, что система находится в экономическом и политическом кризисе.

Истерическая реакция на всякую критику, недостойная слежка и назойливая опека критически настроенных писателей и ученых, например Роберта Хавемана, лишение гражданства таких неугодных граждан, как Вольф Бирман, в чем наше политическое руководство, видело, однако, ultimo ratio (последний, решительный довод, - "МК"), - все это были отчетливые признаки не только беспомощности, но и обозначающегося отсутствия перспективы".

По словам Вольфа, в последние два годы своего пребывания в должности его усилия были сосредоточены на том, чтобы попытаться донести до руководства ГДР и СССР мысль о необходимости политических перемен. Причем в качестве средства убеждения использовалась в том числе разведывательная информация.

"Примерно в то же время (речь идет о 1984 годе. - "МК") от нашего исключительно ценного источника в брюссельской штаб-квартире НАТО мы получили копию документа об оценке отношений Восток-Запад, - вспоминал Вольф. - Мне в руки она попала раньше, чем министрам иностранных дел государств НАТО. Натовский документ подробно рассматривал внутреннее положение Советского Союза, его экономические проблемы, все более возрастающие трудности в связи с интервенцией в Афганистане, его разногласия с Китаем и все более явную нестабильность и эрозию Варшавского договора...

Центробежные тенденции внутри Варшавского договора были представлены в нем очень убедительно, более убедительно, чем мы сами могли бы это себе представить. Многое в этом документе соответствовало моим собственным мыслям и сведениям, полученным в последние месяцы, и я видел в этой разработке возможность показать нашему политическому руководству обреченность нашего положения... Существовал ли реальный шанс... побудить наших ответственных политиков стать немного ближе к реальности? Многое говорило против этого. Однако я должен был по меньшей мере попробовать".

Попытка, разумеется, не увенчалась успехом. Что и стало непосредственным поводом для ухода не пенсию. Лета, уточним, у Вольфа по тогдашним (да, пожалуй, что и по сегодняшним) политическим меркам были совсем не преклонные: на момент отставки ему исполнилось 63 года. Для сравнения: его шефу, главе МГБ Эриху Мильке, было тогда 79 лет, лидеру страны, Эриху Хонеккеру, - 74 года.

Тем не менее сам Вольф отнюдь не считал, что сделал все возможное для спасения государства. "Отказ от угодливости сам по себе еще не равнозначен ясному анализу и радикальным реформаторским взглядам, - самокритично оценивает он свое инакомыслие в своих мемуарах. - Это только означает, что человек понимает положение, но не делает ни малейшей попытки его изменить.

Люди вроде Ханса Модрова (первый секретарь Дрезденского окружного комитета СЕПГ в 1973-1989 годах, председатель Совета министров ГДР в 1989-1990 годах. - "МК") и меня совершенно пассивно ждали некоего "избавителя", который приведет нас к изменению нашей системы. Мы не понимали, что толчок должен исходить от нас самих".

Словом, когда осенью 1989 года в ГДР разразилась мирная революция (в Германии эти события принято называть Wende - "поворот", "перелом". - "МК"), отставной генерал оказался не в стане защитников режима, а на противоположной стороне баррикад. Бывший шеф внешней разведки был одним из ораторов грандиозного оппозиционного митинга на Александрплац (Восточный Берлин), прошедшего 4 ноября 1989 года и ставшего одной из наиболее значимых вех революционного "Поворота".

"В самом центре города, собралось полмиллиона людей, чтобы открыто заявить о своих правах на свободу мнений и прессы, - описывает он этот день и свои ощущения. - Право на свободу собраний в этот день они взяли себе сами. Настроение было приподнятым, почти эйфорическим. Все чувствовали, что близок перелом, еще не имевший названия".

Впрочем, у самого Вольфа эйфория тут же и прошла. "Трибуной стала платформа грузовика, - продолжает он. - Когда подошла моя очередь, мои первые фразы были встречены аплодисментами. Я высказался за перестройку и за связь социализма с истинной демократией, однако не умолчал о том, что я был генералом госбезопасности.

Тогда и раздались первые свистки. Когда я сказал, что не надо из всех сотрудников госбезопасности без разбора делать "козлов отпущения", ответственных за всю нацию, свистки стали громче. Градом посыпались возгласы: "Долой!".

По словам Вольфа, когда он слез с грузовика, у него пересохло в горле. Ему стало ясно, что на этом празднике демократии он чужой. Впрочем, на его взглядах, как уверял Вольф, холодный прием на митинге никак не отразился: "После длительной внутренней борьбы, сомнений и противоречий я прошел путь от восторженного юношеского восхищения Сталиным до приверженца демократических преобразований.

У меня не было чувства враждебности от того, что я находился среди традиционных оппозиционеров - защитников гражданских прав. Но в этот день, 4 ноября, у меня впервые появилось предчувствие, что прошлое будет висеть на мне грузом".

И предчувствие не обмануло. Перед объединением Германии, в сентябре 1990 года, ему пришлось бежать из страны, чтобы избежать ареста. Бежал в Советский Союз. Однако рассматривал и другие варианты.

"В Москву ехать не хотелось"

Его, например, долго, в течение нескольких месяцев обхаживало, склоняя к сотрудничеству, Центральное разведывательное управление Соединенных Штатов. С Вольфом несколько раз встречался начальник отдела контрразведки ЦРУ Гарднер Хэтэуэй, специально прилетавший для этого в Берлин.

Эти разговоры-уговоры генерал передает следующим образом: "Калифорния, - продолжал между тем Хэтэуэй почти без акцента, - очень красивое место. Там круглый год стоит чудная погода". "Да и Сибирь неплоха", - отшутился я...

Хэтэуэй заговорил о доме и финансовой поддержке в любой мыслимой форме... Я никак не реагировал, хотя и знал, что начальнику отдела моей службы, отвечавшему за США, полковнику Юргену Рогалле за сведения, которыми он располагал, предлагался миллион долларов".

Вольф сразу же отказался раскрывать имена своих агентов. Но вскоре выяснилось, что интересуют американцев вовсе не восточногерманская агентура в Западной Германии. Куда больше ЦРУ беспокоил высокопоставленный предатель в собственных рядах, который пачками сдавал КГБ американских агентов из числа граждан СССР и которого они никак не могли вычислить.

"Нас привело сюда предположение о том, что вы можете помочь нам в определенном деле, - заявил американский контрразведчик Вольфу. - Мы ищем "крота" в нашей службе, который нанес нам большой ущерб. С 1985 года произошло много плохого, и не только в Бонне, но и в других местах. Мы потеряли от тридцати до тридцати пяти сотрудников, среди них и некоторых в самом аппарате".

По словам Вольфа, он лишь потом узнал, что "кротом" был Олдридж Эймс, руководитель советского отдела управления внешней контрразведки ЦРУ, завербованный КГБ в 1985 году и разоблаченный в 1994-м. "Такая информация - наиболее тщательно оберегаемая тайна любой службы, - поясняет он. - Источник, работающий в самых высоких сферах, никогда не был бы раскрыт другой службе, даже той, с которой могли существовать самые тесные союзнические отношения".

Тем не менее, видимо, он все-таки мог быть полезен ЦРУ в охоте на "крота". И категорического отказа от сотрудничества им высказано не было. "Хэтэуэй не услышал от меня ни "да", ни "нет", - пишет Вольф. Дело было вовсе не в том, что хитрый шеф восточногерманской разведки водил американцев за нос. Как можно понять из его мемуаров, это была не столько игра, сколько торг.

Вольф хотел получить убежище в США без "выплаты задатка" - предоставления американцам ценных для них сведений. Иными словами, требовал сперва дать ему гарантии безопасности. В ЦРУ же настаивали на том, что сначала должны получить "задаток".

"Некоторое время я играл с авантюристической мыслью принять предложение Хэтэуэя и определенный период, который начнется сразу вслед за объединением, переждать в США, - признается Вольф. - Согласись ЦРУ с предложением принять меня в США без "выплаты задатка" с моей стороны, какое решение принял бы я тогда? Вероятно, поехал бы. Но этому не суждено было случиться".

В общем, договориться не удалось. Не суждено было осуществиться и еще одному варианту убежища, о котором, по утверждению Вольфа, ничего не знали ни американцы, ни русские, ни немцы. "А исходил он от Израиля, - продолжает разведчик. - Такое может, чего доброго, показаться несколько необычным для начальника разведки одной из стран Варшавского договора, но у меня были еврейские предки. Евреем был мой отец Фридрих Вольф.

По логике холодной войны меня, вероятно, можно было считать противником Израиля, но им я никогда не был. Несмотря на все связи с палестинским освободительным движением, я всегда с интересом следил за судьбой евреев и Государства Израиль и никогда не отрицал своего еврейского происхождения".

Об этом варианте Маркус Вольф говорит не только как о совершенно реальном, но и о как наиболее для себя предпочтительном. В этом случае за предоставление убежища тоже пришлось бы расплачиваться информацией. Но такая перспектива его ничуть не смущала.

"Я уже представлял себе ошеломленные лица в Бонне, Карлсруэ и Москве, когда там станет известно о моем приезде в Израиль, - пишет Вольф. - Тамошняя служба, по всей вероятности, захочет расспросить меня о моих отношениях с палестинцами, но ломать над этим голову я собирался, лишь вступив на землю обетованную. Пребывание в Израиле дало бы совершенно новую возможность ускользнуть. Так стоило ли слишком уж долго смотреть дареному коню в зубы?".

Однако Израиль в итоге не захотел портить отношения с объединявшейся Германией. И Вольфу вновь - второй раз в своей жизни - пришлось спасаться в Советском Союзе. Выбор этот был обусловлен не ностальгией, а безысходностью. "В Москву ехать не хотелось до тех пор, пока оставался какой-то другой путь", - откровенен разведчик. Но когда он и его жена Андреа, покинув заканчивающую свои дни ГДР, прибыли в Вену, других путей уже не было.

"Ты сам видишь, что тут происходит"

"Путь в Израиль был для нас закрыт, как мы узнали, когда осведомились в Вене, пришли ли билеты, заказанные израильской газетой, - пишет Вольф. - Я достал секретный номер и произнес кодовое слово. Спустя два дня русский курьер ожидал Андреа и меня на венгерской границе и проводил нас через Венгрию и Украину в Москву".

Еще до приезда в Москву разведчик отдавал себе отчет в том, что распадающийся СССР - убежище временное и ненадежное. И после провала августовского путча, когда стало ясно, что дни Советского Союза и, соответственно, их безопасного существования сочтены, чета Вольфов приняла решение прекратить скитания и вернуться на родину. Из Москвы их вроде бы никто не гнал, но и твердых гарантий, что дело не дойдет до выдачи Германии, тоже не было.

"В конце августа (1991 года. - "МК") я обратился к Шебаршину, который возглавил КГБ после арестованного Крючкова, - рассказывает Вольф. - Он выглядел крайне усталым и очень напряженным, но участливо выслушал то, что я ему сообщил, и сказал с жестом, выражавшим беспомощность: "Миша (второе, русифицированное имя Маркуса Вольфа, которое он получил в детские годы в Москве. - "МК"), ты сам видишь, что тут происходит, ты всегда был для нас верным другом, но в настоящий момент мы ничего не можем для тебя сделать. Кто мог бы подумать, что все так получится! Езжай с Богом".

В общем, Миша не стал ждать экстрадиции и отправился в сентябре 1991 года навстречу судьбе. На пограничном переходе его встречал немецкий прокурор с ордером на арест. Обвиняли Вольфа ни много ни мало в измене родине. Судьба, однако, оказалась более благосклонной, чем можно было рассчитывать и чем, пожалуй, даже он сам ожидал.

Было несколько судов и, соответственно, несколько приговоров. В 1993 году он был осужден к шести годам лишения свободы, в 1997-м - еще к двум. Но первый вердикт был отменен, а второй срок вообще был условным. За решеткой Маркус-Миша за все время судебных баталий провел в общей сложности две недели.

Тем не менее судьба Вольфа - наглядное свидетельство того, что иногда главные испытания в жизни поджидают рыцарей плаща и кинжала не во время опасных командировок, а уже после завершения карьеры. Но сам генерал винил в этих злоключениях не столько судьбу, сколько себя. Сокрушался, что не хватило духу попытаться изменить обреченную политическую систему тогда, когда ее еще можно было спасти.

"Порой меня спрашивают: какой совет я дам своим десяти внукам, какой жизненный опыт я им передам? - пишет Вольф в финальной части повести о своей жизни. - Им я передам жизненное кредо моего отца - его приверженность гражданскому мужеству".