Под контролем алгоритмов. Почему в Европе меняется политический ландшафт?

Запросы общества и элиты в ЕС все меньше совпадают. Об этом свидетельствуют и электоральные кампании последнего времени. Что собой сегодня представляет партполе на Западе? Насколько партии в странах Евросоюза отражают настроения избирателей? И чего ждать в будущем?

Логичная трансформация Современная Европа все чаще сравнивается с оркестром на «Титанике»: реальные проблемы нарастают как снежный ком и приобретают явно неконтролируемый характер, но Брюссель их демонстративно не замечает, упорно и вопреки всему продвигая свою политическую линию. Проблем в ЕС немало, и они вполне системные: это рост цен на энергоносители, неконтролируемая миграция, деиндустриализация, ведущая к сокращению рабочих мест, падению уровня жизни, — и это не говоря про украинский конфликт, оказывающий давление на европейцев. Почему классические старые европейские партии оказались не способны генерировать приемлемые для своих избирателей ответы, чему свидетельством рост популярности ультраправых партий, еще недавно числившихся в неизменных маргинальных аутсайдерах, а сегодня уверенно перемещающихся в центральную часть политического спектра? На самом деле такая трансформация вполне логична. Классическая партия — это посредник, который сводит воедино интересы бизнеса, власти и общества. Пожелания бизнеса, который главным образом и оплачивает их деятельность, разумеется, впереди. Запросы общества с течением времени менялись, порождая изменение и идеологической повестки. Так, европейский либерализм — а все мейнстримные партии в Европе так или иначе относятся к либеральным и действуют в этой смысловой рамке — начинался как либерализм экономический. Это свободный рынок и минимальное государство, открывающее широкие перспективы для предпринимательства и корпораций. Убытки достаются государству Впрочем, свободный рынок в чистом виде сохранялся недолго: произошли выделение крупных корпораций и монополизация рынка. Это поменяло запрос бизнеса: крупная корпорация, попавшая через партию во власть, заинтересована уже в закреплении существующего положения дел, и государству таким образом вменялась в обязанность поддержка сложившихся монополий — как за счет госзаказов, так и за счет воздвижения барьеров для конкурентов. Иными словами, свободный рынок и минимальное государство перестали на определенном этапе быть нужными и даже стали нежелательными. Соответственно, изменился и либерализм — он незаметно превратился в либерализм социальный, звучащий вполне привлекательно, — это декларация индивидуальных свобод и социальной ответственности государства, т.е. нечто внешне очень похожее на социализм. Правда, только внешне, дьявол, как всегда, в деталях: свобода стала свободой продвижения ЛГБТ-повестки, мультикультурализма и миграции. Интересы бизнеса тут опять же на первом месте. ЛГБТ-сообщество с точки зрения кейнсианской экономики (где главная задача — это стимулировать инфляцией отказ от сбережений, все деньги должны работать) — идеальный покупатель. Отсутствие планов на детей предполагает минимум сбережений, все тратится на потребление, за счет чего оно приближается к люксовому, ведь в этом раскладе многое можно себе позволить.

Миграция — тоже облегчение бизнесу: автоматизация и цифровизация производств и упрощение труда делают избыточной высокую квалификацию рабочего, ведь его главная функция теперь — это следить за показаниями приборов и вовремя нажимать на кнопки. С этим может справиться и необразованный мигрант, да и сам факт давления на рынке труда является достаточным поводом для замораживания зарплат. Да, издержки миграции ложатся на государства, но прибыль остается у бизнеса. Это называется, говоря словами известного экономиста Нассима Талеба, «приватизацией прибыли и национализацией убытков». Поддержка «новых правых» Повестка дня ультраправых проста и, по большому счету, является реакцией отторжения — это национализм, антилиберализм, антииммиграция и многополярность. И эта повестка, оформляющаяся как борьба народа против элит, довольно быстро приносит успех: сегодня ультраправые опираются примерно на 23 % голосов европейцев, а это почти каждый четвертый избиратель. При этом системных ответов на проблемы, стоящие перед сегодняшней Европой, у ультраправых пока нет. Это означает, что их возможный приход к власти вряд ли станет спасительным для обществ, но может кардинально изменить политический ландшафт, в том числе и обрушив сегодняшнее всевластие Брюсселя. Собственно, на последнее и делают ставку США, уверенно и последовательно поддерживая европейских «новых правых» — и на уровне Илона Маска, проводника интересов IT-гигантов, и на уровне администрации в целом. Так, в сентябре этого года США запустили грантовую программу для MAGA-организаций в Европе. Цифра и ценности С точки зрения борьбы за американскую гегемонию все логично и правильно: европейские ультраправые лояльны к Трампу, видя в нем своего защитника и точку опоры, они не оспаривают американские внешнеполитические установки, поддерживая жесткую позицию против России, Китая и Ирана, и в случае обретения доступа к рычагам власти в Европе они будут естественным американским инструментом в создании вассализированной Европы. Тем более что идеологических противоречий нет, а есть общий враг — либерализм, который сегодня предполагает мультикультурализм, миграционную и ЛГБТ-повестку, и есть общие ценности — это «евроатлантическая белизна», традиционные ценности и национальная идентичность.

В качестве бонусов США получают рынок для американских IT-корпораций: так, Штаты уже получили от европейских ультраправых обещания ослабить регуляцию для американских технологических компаний, что означает установление в Европе цифровой гегемонии США. В случае же распада и фрагментации ЕС выигрыш США станет еще большим. При этом национализм ультраправых тут вовсе не является препятствием. Управление на уровне цифры вполне позволяет идеологический плюрализм: ведь под контролем оказывается сам мыслительный процесс — алгоритмы предлагают решение еще до того, как человек осознал проблемы, а значит, становится избыточной привычка думать, она делегируется «большому разуму». Идеологические ценности в этом раскладе становятся выведенными из процесса принятия решений и превращаются по большому счету в частное дело, мало на что влияющее. Услышать избирателей В изначальной триаде «бизнес — власть — общество», описывающей функционал партий на Западе, интересы обществ оказываются лишними. И задача традиционных партий, по сути, уже сводится к тому, чтобы описывать возникшую ситуацию как «новую нормальность», убеждая европейцев на фоне размывания мигрантами их собственной культуры, что они живут в лучшем из миров — в «цветущем саду», вспоминая слова Борреля. Понятно, что такое положение дел не может не порождать сопротивления обществ. И эту повестку взяли на себя «новые ультраправые». Собственно, их появление и укрепление — это понятная реакция на ситуацию, когда элиты не слышат и не намерены слушать свои общества. Ранее экс-министр иностранных дел Германии Анналена Бербок заявила, что мнение избирателей ее совсем не волнует.

Кирилл КОКТЫШ, доктор политических наук.