Леонид Якубович: «Как актер я обязан уметь делать все»
Все знают, что любимец публики Леонид Якубович — телеведущий, писатель, летчик

— Кристиан — персонаж неоднозначный. Что в вашем герое вам близко, а что не получается оправдать? Вы адвокат своей роли?
— Я адвокат ситуации. Знаю только одно — то, что говорю в финале: верить надо, искренне верить близкому человеку, больше ничего. Это основополагающая история.
— Какие задачи перед вами ставил Игорь Миркурбанов, режиссер?
— Вы удивитесь до крайности, но никаких задач он мне не ставил, мы с ним даже не встречались. Над ролью со мной работал Евгений Герасимов. Я несколько раз побывал на спектакле и понял схему, чего хочет театр, а дальше с его разрешения я в меру сил позволил себе «полировать» эту историю так, как я себе представлял. Дело в том, что Герасимов играет главную роль. Я — второй состав. Поэтому театр хотел того, что делал Герасимов, и делал достаточно успешно. Я поначалу просто повторял за ним, а потом потихонечку стал делать это иначе.
— О каких ролях, образах, персонажах мечтаете?
— Изначально этот вопрос теоретически неправильный. Актер независимо ни от чего должен мечтать о роли. И дело не в том, какая это роль, а вообще о любой роли. Потому что роль — это жизнь, это все, ради чего он существует вообще. И мечтать о роли, о своей жизни в театре — вот это главная задача. А при этом могут предложить ведь все что угодно. Это ведь то, как видится, понимаете? Принц датский — маленький, лысый, пухлый человечек, а не такой красавец, каким его представляют.
— Ага, Юра Борисов в МХТ.
— Это второй вопрос. Я не пытаюсь ни с чем ничего сравнивать, но тем не менее от этого, быть может, еще страшнее. Вам надо еще посмотреть «Скупого» у Боякова — там я абсолютно, в полной мере выразился. Потому что пьеса Мольера мне не понравилась изначально, она слишком прямолинейна. И я написал шесть монологов, которые конкретно меняют смысл происходящего. Говорят, что получилось очень хорошо и удачно.
— А как насчет того, чтобы освоить новый жанр? Музыкальный театр?
— Все, что предложат, я как актер обязан уметь сделать.
— Готовы спеть?
— Для этого я должен научиться петь, ходить по проволоке, играть на банджо и вообще все что угодно. Дело ведь не в этом. Послушайте, случилось то, что удается очень немногим. Вы понимаете, что для меня — для человека, который родился в середине прошлого века, — значит Театр сатиры? Я шел по ступенькам, по которым шел Миронов, Плучек и вся когорта. Когда я увидел, в какую гримерку я вхожу, у меня ноги отнялись.
— В чьей грим-уборной вы готовитесь к спектаклю?
— В гримерке Ширвиндта и Державина. И я там нахожусь, не очень понимая, как я сюда попал. Я соприкоснулся с чем-то без преувеличения великим. Выходить на эту сцену, где творили великие, — восхищение. Тем более что, как вы видели, спектакль, в котором я играю, состоит из прекрасных актеров, согласитесь. Актеры-то замечательные! И они меня приняли, и, судя по всему, я не порчу картинку. Это случилось не сразу, был момент осторожности на первый, второй раз. На третий я уже видел, что холод тает. Для меня это потрясающе. Наверное, как для оперного певца вдруг выступить в Ла Скала. Неожиданно совершенно человеку взять и предложить, дать ему такую возможность! Я до сих пор не очень понимаю, как это вообще произошло. И бесконечно благодарен Герасимову за то, что он мне это позволил.
— Мне посчастливилось побывать у Юрия Васильева в гримерной, которая раньше принадлежала Андрею Миронову. Непередаваемое ощущение!!! Большая честь быть там даже гостем. Но я-то человек маленький.
— Перестаньте, это вы зря сейчас сказали. Это глупое подразделение: человек маленький, большой… Мы испытываем одни и те же чувства, и то, что вы испытали, войдя в гримерку Миронова, — теперь вы понимаете, что ощутил я. Когда я там оказался, даже и сесть не мог. Я вошел и стоял минут 30…



