Материальные якоря памяти: привязанность к любимым вещам не всегда безобидна
У большинства из нас есть любимая чашка или футболка, часто побитые жизнью, но выбросить их не поднимается рука

За привычкой пить утренний кофе только из одной поцарапанной кружки скрывается фундаментальный механизм работы психики, потому что они, эти чашки, как и растянутые свитера, не что иное, как «переходные объекты» Дональда Винникотта. Еще в 1953 году британский педиатр обнародовал теорию переходного объекта, по которой младенец тянет в рот край одеяла как «якорь», который помогает ему пережить тревогу, когда мама, например, отходит от кроватки.
У «переходного объекта» есть ключевые свойства, которые сохраняют свою актуальность и для взрослого человека: это иллюзия контроля (ребенок обладает абсолютной властью над игрушкой, в отличие от той же мамы; этот предмет всегда доступен и предсказуем, а если младенец его потерял, то тут-то и раздается громкий плач); «спокойная реакция» на эмоции владельца (сколько бы ребенок ни орал и ни бросал игрушку в приступе гнева или страха, она не обидится, не исчезнет и не заорет в ответ); промежуточное пространство опыта (вещь существует одновременно в объективной физической реальности и в субъективном внутреннем мире маленького человека, служа мостом между ними).
Во взрослом возрасте потребность в таких «якорях» не исчезает, но трансформируется и снижает уровень кортизола (гормона стресса), а функцию плюшевой игрушки берут на себя бытовые вещи. Например, старый плед или любимый свитер помогают человеку быстрее вернуться в состояние эмоционального равновесия после тяжелого дня.
И если Винникотт объяснил, как вещи снижают тревожность, то исследователь потребительского поведения Рассел Белк в 1988 году, создав теорию «расширенного Я», показал, как предметы формируют структуру личности. Человек определяет себя не только через собственное тело, мысли и черты характера, но и через совокупность объектов, которые он считает «своими». Материальные якоря памяти напоминают о приятных моментах жизни и работают как физические доказательства того, что важные события действительно происходили. И самое интересное, что проведенные Белком исследования показали, что жертвы краж или стихийных бедствий часто переживают симптомы, схожие с оплакиванием умершего близкого. Потеря личных вещей воспринимается психикой как символический распад собственного «Я», утрата личной истории и части самого себя.
Совсем другая история — коллекционирование, которое, в первую очередь, познание мира и изучение истории. По разным социологическим оценкам, коллекционированием в разной форме увлекается около трети взрослого населения развитых стран, причем собирают они все подряд — от марок до обуви.
В отличие от спонтанного бытового накопления коллекционирование определяется как активный, избирательный и страстный процесс приобретения и владения набором взаимосвязанных объектов, изъятых из обычного утилитарного оборота. Монета в коллекции перестает быть платежным средством, а редкая книга больше не используется просто для чтения. Считается, что осознанное собирательство удовлетворяет потребность в контроле и завершенности, когда коллекционер находится в поиске недостающего экземпляра и обретает его, часто заплатив громадные деньги. Плюс так он еще и укрепляет самооценку.
Поиск и обретение недостающего элемента приносят мощный выброс дофамина — нейромедиатора вознаграждения. Реальный мир хаотичен и непредсказуем, и коллекционер создает собственную контролируемую вселенную с четкими границами и понятными правилами. Выстраивая предметы по хронологии, странам или сериям, психика удовлетворяет базовую потребность в структуре и порядке.
Белк считал, что коллекционирование помогает еще и обрести единомышленников, наладить социальные связи, а коллекция становится легитимным способом самовыражения и демонстрации вкуса или статуса в референтной группе. Довольно часто наследники богатого коллекционера впадают если не в ярость, то уж точно в полное недоумение, когда родственник вдруг решает завещать свою стоящую миллионы коллекцию музею или государству. Но и тут есть простое и логичное объяснение. По мнению Рассела Белка, создание значимой коллекции помогает человеку справляться с экзистенциальным страхом смерти. Передавая собранные сокровища библиотеке или университету, владелец рассчитывает, что его имя и плоды его многолетнего труда продолжат существовать после его физической кончины, а наследники не растащат и не продадут коллекцию по отдельным артефактам.
Однако коллекционирование имеет теневую сторону, когда процесс поиска и покупки предметов перестает приносить радость и превращается в ритуал для подавления тревоги. Увлечение переходит в поведенческие нарушения. В таких случаях человек начинает тратить все деньги до последней копеечки на пополнение коллекции и скрывает покупки от семьи и коллег. Коллекционер обретает зависимость от своего собрания, и уже не он управляет им, а наоборот.
Однако у собирательства есть еще и такое страшное проявление, как хоардинг, или силлогомания, — патологическое накопление вещей без разбора. Долгое время медицина рассматривала накопительство лишь как один из симптомов старческой деменции. Однако масштабные клинические исследования доказали, что это самостоятельная патология со специфической симптоматикой и нейробиологическим профилем. В Международной классификации болезней хоардинг выделен в самостоятельный диагноз. По имеющимся данным, клинически значимым хоардингом страдает от 2 до 5% взрослого населения планеты.
Научное объяснение механизма «плюшкинизма» предложили в 1996 году клинические психологи Рэнди Фрост и Тамма Хартл. Они выделили три причины хоардинга: невозможность категоризировать предметы и принимать решения; гипертрофированное чувство ответственности за сохранность предметов и страх забыть важную информацию, если выбросить вещь; подмена вещами человеческих отношений и восполнение ими дефицита общения с внешним миром.
Легко понять соседей и родственников «плюшкина», когда у него в квартире настоящий склад и полный бедлам. Чаще всего человек и сам понимает, что на кровати невозможно спать, на плите нельзя готовить еду, в ванной невозможно мыться, а ходить по комнатам можно только по узким «тропам». Но он ничего не может с этим сделать, потому что действительно болен. Бесполезно стыдить такого «плюшкина», это не поможет, потому что предметы служат единственным безопасным заменителем человеческого тепла: у значительной части таких пациентов в анамнезе тяжелые психологические травмы, пережитое насилие, ранняя потеря родителей или хроническое одиночество.
Универсальной «таблетки» от этого расстройства не существует. При этом окружающие часто совершают ошибки, которые не лечат расстройство, а резко ухудшают состояние несчастного. Так, принудительная «генеральная уборка» в отсутствие хозяина воспринимается мозгом как тяжелая психологическая травма и ограбление, и человек после такого вторжения начинает копить хлам с удвоенной скоростью. Уговоры тоже не дадут результата, потому что любая критика, тем более агрессивная («ты живешь на помойке»), усиливает тревожное состояние.
Но и терпеть подобное безобразие вряд ли кто-то согласится. Поэтому, если симптомы проявляются у пожилого человека, важно проконсультироваться с неврологом для исключения деменции. Но тут соседи бессильны, они могут лишь обратиться к родственникам. Тем же надо действовать, по рекомендациям врачей, не нахрапом, а постепенно, шаг за шагом. Например, поговорить о физической безопасности: освобождении прохода к входной двери, плите и кровати. Если человек идет на контакт, то надо предложить ему разобрать вещи, но не выбрасывать все сразу, а разбирать завалы по 15–20 минут в день, используя правило трех коробок («оставить», «отдать/продать», «выбросить»), при этом окончательное решение по каждому предмету должен принимать сам хозяин.
Ну а людям в трезвом уме и здравой памяти стоит задуматься о том, как сохранить правильный баланс в отношениях с вещами. Современная культура потребления создает двойное давление на психику человека. С одной стороны, стимулируется постоянная покупка новых вещей как способ достижения счастья. С другой — рекламируется радикальный минимализм. Хотя психологи не призывают к радикальному аскетизму: бережное отношение к любимым безделушкам абсолютно естественно. И тем не менее память о близком или важном событии живет в вашем сознании, а не внутри старой открытки или треснувшей вазы. Искусство жить в материальном мире заключается в том, что вещи созданы доставлять нам удовольствие, а не заменять его. И по-настоящему владеть вещью способен только тот, кто внутренне готов однажды ее отпустить…



