Футбольные спектакли Геннадия Хазанова и Михаила Гершковича

— Дорогие друзья, на страницах нашей газеты была напечатана уникальная историческая фотография. Юных спортсменов из знаменитой Футбольной школы молодежи (ФШМ) привезли на проводы сборной СССР, которая отправлялась на чемпионат мира по футболу 1958 года. На фотографии десятилетний Миша Гершкович сидит на коленях у Льва Ивановича Яшина. Пройдут годы, и Михаил Гершкович забьет Яшину гол… Михаил Данилович, вы Льву Ивановичу это фото показывали?

— Он не только видел это уникальное фото: оно хранится у меня дома с его автографом.

— Когда гол Яшину забили, он что-нибудь после игры сказал?

— Когда вместе уходили под трибуну, сказал: «Молодец! Забивай всем, не только мне».

— Геннадий Викторович, прославленный вратарь Анзор Кавазашвили рассказывал, как вы его когда-то поразили своими энциклопедическими футбольными познаниями…

— Одна из моих любимых историй — не выдумана, ничего не прибавлено.

После того как нашу бренную землю покинул великий форвард и тренер Валентин Козьмич Иванов, через некоторое время позвонила его вдова, Лидия Гавриловна. Сказала, что никак не справится со стрессом, — может ли посмотреть спектакль, где я играю? «Лидия Гавриловна, какой вопрос, милости прошу в Театр эстрады». В конце разговора спрашиваю: «На какую фамилию оставить место — на Иванову или на Калинину?» Она заплакала: не могла представить, что кто-то помнит ее девичью фамилию. «Лидочка, дорогая, вашу фамилию — олимпийской чемпионки летних Игр в Мельбурне 1956 года — я знал раньше фамилии вашего мужа…»

Прошло время. Лидия Гавриловна пригласила на свой юбилей. У меня был спектакль в тот день. Она попросила приехать хотя бы на полчаса, просто обняться.

Приезжаю в ресторан «Националь». В комнате, где собираются гости, Лида историю про наш разговор рассказывает Валентине Тимофеевне Яшиной. Подходит Кавазашвили, слушает: «Смешные какие-то — вам лапшу на уши вешают, Гена прочитал в справочнике, приходит, рассказывает…» Отвечаю: «Анзор, то, что ты закончил свою карьеру в «Спартаке», знают все. То, что до «Спартака» ты играл в московском «Торпедо», знают многие. Сейчас скажу, где ты играл до «Торпедо». Тебе было всего 20 лет, и ты играл за ленинградский «Зенит». Он смотрит на меня как на восьмое чудо света. Последний удар: «Чтобы больше никогда не подозревал меня в каких-то левых мотивах, скажу, кто у тебя в «Зените» был дублером, — Роман Асин». Он просто чуть не упал. Вот такая была натуральная история. Если бы я хоть один предмет в школе знал так, как знал тогда советский футбол…

— Михаил Данилович, правда, что Лев Иванович Яшин вас в армию отправил?

— Условно. Он был начальником команды «Динамо». У меня был призывной возраст, когда я перешел в «Динамо» из «Торпедо».

— В «Торпедо» бронь была?

— Да. Когда перешел в «Динамо», решили, что надо два года отслужить в армии. 1972 год. Пришла повестка. Лев Иванович как начальник команды взял под руку, вместе поехали на призывной пункт, на станцию Угрешская в Москве. У него было звание подполковника. На призывном пункте говорит: «Тебя сейчас проводят, а я тут порешаю». Отвели в спортивный зал. Прилег на маты. Книжку с собой не захватил, читать нечего, размышлял о будущем, вспоминал прошлое… Лев Иванович с полковником пришел. Оформили документы: «Надо ему пройти курс молодого бойца». Забрали документы, поехали в военную часть на Преображенскую, где я был прикомандирован. Пришли туда: все по стойке «смирно», Яшин — легенда, своим трудом, всей своей жизнью, не только как футболист, но и как человек, оставивший великий след. Полковник, начальник части: «Где будем проходить курс молодого бойца?» Лев Иванович: «У меня в команде».

Через месяц, когда по срокам курс молодого бойца закончился, снова приехали в часть: надо было присягу принять. Зашли в кабинет начальника: «Сейчас прочтешь присягу, мы тебя поздравим, смотри, «спасибо» не скажи — «Служу Советскому Союзу!» Так Лев Иванович на два года меня в эту часть и определил. Раз в месяц вместе с другими ребятами приезжали туда, отмечали свои командировки… Полковник был болельщиком, давал команду командиру роты, капитану, тот все делал.

Однажды приезжаем поменять предписание, идем в нашу роту, а командира нет — есть заместитель, прапорщик. Берет предписание: «Все понятно. Там пять машин с кроватями, разгрузите, тогда все подпишу». А нам надо на тренировку ехать… Пошел к полковнику: «Иван Захарович (как сейчас имя-отчество помню!), вот такая ситуация — там прапорщик кровати разгружать заставляет, а у нас сборы, нам играть надо». Он берет трубку: «Слушай, парень, завтра играет дубль «Динамо», послезавтра — основной состав. Если хоть одно очко потеряют, будешь служить далеко и долго».

— Геннадий Викторович, вы очень близко дружили с Львом Ивановичем, не раз бывали у него не только дома, но и в больничной палате…

— Слушаю Мишу — как кинолента жизни перед глазами. Однажды пришел к нему в палату в госпитале Вишневского после операции, после ампутации ноги. Он смотрит: «Что такое выражение лица грустное?» — «Как-то оснований для веселья особых нет». — «Ты что, не понимаешь? Меня женщинам теперь на руках носить гораздо легче. Вале (Валентине Тимофеевне Яшиной) об этом сказал, она поняла правильно». И смеется. Смотрю на него, думаю, поразительная вещь: не из высоких аристократических кругов — из простой семьи, рабочий парень, который все сделал своими руками, своим сердцем, своим здоровьем… При этом просто патологическая скромность. Смотрю сегодня на тех, что еще полшага на поле не сделали и ощущают себя какими-то звездами, — вспоминаю Леву.

Когда 18 марта 1990 года Валентина Тимофеевна позвонила: «Лева умирает, очень хочет тебя видеть» — поехал. В этот день ему должны были вручать звезду Героя Соцтруда. До сих пор сохранились фотографии того дня, из квартиры. Там были Симонян, Парамонов, Озеров. Сел рядом с ним на диван. Это уже была половина человека — без ног… Он нагнулся, мне на ухо говорит: «Генка, что они так все ждут эту звезду Героя? Я же умираю. Что мне с ней делать, зачем она?..»

Проходит минут сорок, надо было уезжать в театр. А все ждали, когда приедет Рафик Нишанов (председатель Совета национальностей Верховного Совета СССР. — Ред.) вручать эту звезду. Ухожу. Ребята-медики, которые не отходили от Льва Ивановича, тихо сказали: «Мы его не можем уколами ввести в то состояние, в которое вы его ввели беседой». Прошло уже почти 40 лет — помню как сейчас. Я уехал. 20 марта был в Омске, когда сообщили, что Лева скончался. Приехал уже на похороны — на Малой арене стадиона «Динамо» они были…

Часто думаю про советский спорт того периода. Все хотели жить, все хотели какую-то красивую вещь надеть на себя. Но это никогда не становилось смыслом жизни. Смыслом жизни становилась другая вещь: честь флага, как бы сегодня ни наивно звучало, честь государства.

— Был даже приз среди прочих наград по итогам сезона — «Честь флага» назывался.

— Владислав Третьяк мне рассказывал, как они за 100 долларов в Канаде с запада на восток летали на игру. Конечно, хотелось больше денег зарабатывать — это правда, не надо кокетничать. Но что-то было еще в той жизни. Вот сижу сейчас рядом с Мишей Гершковичем. Болельщики произносили его фамилию с придыханием. Как было трудно попасть на стадион во время матча! Можно возразить: закрытая страна была, все прекрасно понимаю. Но было чувство радости и гордости, когда твоя сборная получает Кубок Европы, когда переломанная ключица не останавливает Тищенко в полуфинале Олимпиады 1956 года, и он играет, и сборная выигрывает. Когда узнал, как Симонян хотел отдать свою золотую медаль Стрельцову, дважды подходил к нему на теплоходе, а тот отвечал: «Я молодой, еще заработаю».

Здесь нет никакого старческого, ностальгического гимна. Просто хочу сказать: не надо думать, что наша жизнь тогда была глубоко несчастной и забитой. Абсолютная неправда. Не было ни одного дня этого ощущения.

***

— Геннадий Викторович, почему вы за «Динамо» стали болеть?

— У меня был старший брат. Страстно болел за ЦДКА. Мне было пять или шесть лет тогда. Говорит: «Почему я имею команду, за которую болею, а ты ни за кого не болеешь?» — «Какие есть?..» Он стал перечислять: «Локомотив», «Торпедо», «Динамо», «Спартак» и ЦДКА. Я выбрал себе «Динамо». Он говорит: «Дурак, надо было ЦДКА». Как младший брат говорю: «Ну давай». — «Нет, раз сказал «Динамо» — болей за «Динамо».

— Михаил Данилович, когда Геннадий Викторович болел уже сознательно за «Динамо», вы выходили на поле за эту команду, куда перешли из знаменитого в те годы «Торпедо», которым руководил Виктор Александрович Маслов по прозвищу Дед, где играли в нападении с легендарным Эдуардом Анатольевичем Стрельцовым. В 1976-м «Динамо» весной становится чемпионом страны. Если бы кто-то подошел тогда и сказал: «Теперь «Динамо» 50 лет не будет чемпионом» — как бы отреагировали?

— Совсем недавно футбольный клуб «Динамо» отметил эту дату. Пригласили тех, кто еще жив и здоров. Накрыли стол, поздравили с пятидесятилетием победы…

— А кто еще остался?

— Володя Пильгуй, Коля Гонтарь, Леша Петрушин, Юра Гаврилов, Андрей Якубик. Олег Долматов, Саша Маховиков и Сергей Никулин не смогли приехать.

Когда мне предоставили слово, как раз начал с этого: «Все здесь сидящие представить себе тогда не могли, что «Динамо» 50 лет не будет чемпионом». Как можно было такое представить, когда «Динамо» — это традиция, история, россыпь талантов, россыпь игроков, которые были в сборной СССР. Конечно, мы не могли этого представить, к большому сожалению.

— Правда, что Якубик спас жену Маховикова, когда она тонула?

— Когда выиграли чемпионство, был небольшой перерыв. Руководство отправило нас с женами в Сочи на двухнедельный отдых. Первая неделя была свободная — отдыхали, наслаждались летом. Потом начали тренироваться.

У нас была гостиница «Ленинград», прямо на берегу моря. В один из дней был шторм. Сидим в номере. Вдруг начали кричать: «Женщина тонет! Ваша!» Мы все туда кинулись — там пучина, темно… Она кричит: «Помогите!» Андрюша Якубик нырнул и вытащил ее.

— Когда замечательного тренера Александра Александровича Севидова, который привел «Динамо» к «золоту», уволили, его супруга прилюдно прокляла клуб — известная история. Действительно, может, заклятие действует? Геннадий Викторович, вы в мистику верите?

— У Анатоля Франса есть гениальная фраза: «Случай — это псевдоним Бога, когда он не хочет подписываться своим собственным именем». Никаких случайностей не бывает. Столько раз за свою жизнь сталкивался с тем, во что рассудок не может поверить! Сам свидетель, участник этого. Поэтому для меня никакой мистики ни в чем нет. Странность есть, да, но это говорит только о том, что у нас не на все глаза открыты, и мы информацию во многом постигаем чисто эмоционально. Поэтому спокойно к этому отношусь и считаю, что предписание при рождении существует. Не только у человека — у страны, у Земли…

— Когда говорите про эти вещи, опираетесь на случаи из своей жизни?

— Только! Осенью 1980 года познакомился с двумя странными женщинами. Они приехали из Узбекистана, из города Навои. Жили в переселенческом доме в Болшеве. Товарищ попросил помочь этим женщинам: их выселяли, не мог бы я обратиться к прокурору города, чтобы им дали какое-то время для решения своих вопросов? Поехал с ним в Болшево — человек жив по сей день, может все подтвердить. Там попадаю в простой подъезд дома, в квартиру, где жил прокурор. Позвонил в дверь — он открыл и увидел артиста, который с экрана телевизора пришел к нему. Попросил. Он сказал: «Пусть они только не задерживаются, чтобы их не выгнали за нарушение паспортного режима».

Потом спрашиваю у друга: «А что это за женщины?» Он меня с ними познакомил, одна из них жива по сей день. Я решил обратиться к ним за помощью для матери. Моя мать очень страдала депрессиями — подумал, может быть, они смогут помочь. Они говорят: «На следующей неделе на проспекте Мира мы собираемся, приезжай и возьми мамину фотографию».

Беру мамину фотографию, которая была сделана для паспорта, когда ей было 60 лет. Приезжаю. Там какая-то женщина молодая, моложе 40 лет, легла на кушетку, положила фотографию на грудь, закрыла глаза и говорит: «Вижу застекленную веранду, стол, покрытый расшитой скатертью. На веранде четыре человека: две женщины, двое мужчин. Одна из женщин — ваша мать — от одного из двух мужчин получает сильный моральный удар. Это начало депрессии».

Два или три дня спустя в Театр эстрады на репетицию ко мне приезжает мать: ей нужно было получить квитки на бронь билетную. Тогда на мой спектакль «Мелочи жизни» невозможно было попасть — нужны были эти бумажки, бронь. Я репетировал с Виктюком в это время: «Там мать приехала, спущусь к ней, остановите репетицию». — «Иди, конечно».

Спускаюсь вниз, даю маме эти бумажки, говорю: «Присядь». Она садится. «Скажи, пожалуйста, было ли в твоей жизни когда-нибудь…» — и начинаю пересказывать то, что видела эта молодая женщина, державшая фотографию. У матери глаза наполняются слезами: «Этого не может быть! Никого нет в живых, кто был свидетелем этого». — «А когда это было?» — «Осенью 1929 года. Мне скоро 81 год, всю жизнь живу с этим». Как?! На дворе был 1980 год, то есть за 51 год до этого было то, что увидела та молодая женщина. Какие еще есть вопросы?..

***

— Возвращаемся к футболу. Михаил Данилович, почему Севидова уволили?

— 1979 год. Поехали в Америку, в турне по Соединенным Штатам. Было несколько игр в «дыр-дыр», в мини-футбол играли, он был популярным в Америке, на хоккейных площадках. Сан Саныч повстречался в Лос-Анджелесе с каким-то своим бывшим знакомым, когда он работал еще в «Динамо» (Киев). Какой-то эмигрант оттуда. Кто-то на Сан Саныча настучал. Когда вернулись, началась разборка ситуации — приняли решение Севидова убрать.

Мы претендовали на чемпионство, сумасшедшая команда была. Еще усилились: пришел Валера Газзаев из «Локомотива», влился в коллектив. А Севидова убрали. Олег Долматов, капитан команды, Володя Пильгуй, я и Газзаев пошли к генералу Петру Степановичу Богданову в Центральный совет «Динамо». Высказали свои опасения по этому поводу, заступились за Сан Саныча. Наш визит результата не дал — более того, постепенно начали избавляться от тех, кто ходил. Остался только Валера Газзаев. Тронуть его было невозможно: играл на очень высоком уровне, в одиночку пятерых обыгрывал.

История с проклятием, о котором все говорят… Давайте вспомним: Севидова убрали в 1979 году. Но он потом вернулся в «Динамо» и выиграл Кубок (в 1984 году. — Ред.). Какое же это проклятие? Что, его жена на чемпионат «Динамо» прокляла, а на Кубок — нет? Сказки все это.

— Михаил Данилович, «Динамо» выиграло «золото» 1976 года, а «Спартак» в том же году вылетел в первую лигу. Главным тренером команды был Крутиков. Для всех — шок. Когда в партийных кулуарах решалось: может быть, оставить команду в высшей лиге в виде исключения, Николай Петрович Старостин произнес знаменитую фразу: «Мы уходим с гордо поднятой головой и так же вернемся».

— Про эту ситуацию очень точно сказал Юра Севидов, сын Сан Саныча. На вопрос: «Крутикова, наверное, надо менять, дела плохи?» — он ответил крылатой фразой: «Менять надо не Крутикова, а тех, кто его назначил». Эта фраза годится сегодня для многих футбольных клубов. Смотришь иногда на сегодняшние назначения и диву даешься: как руководители принимают такие решения?!

— Нет худа без добра: «Спартак» возглавил великий динамовец Константин Бесков, с которым вы, Михаил Данилович, в 1972 году в «Динамо» дошли до финала Кубка обладателей кубков. Первая наша команда, которая попала в финал европейского клубного турнира, — московское «Динамо». Валидольный матч с «Глазго Рейнджерс». Что вообще происходило в тот день?

— Один из самых огорчительных моментов в моей карьере, в карьере других замечательных футболистов. У нас великолепная команда была. Хорошо дошли до финала в Барселоне.

После завтрака первая установка: объявляют состав. Я в составе. После обеда второй раз объявляют состав — тоже в составе. Но были перемены и в тактике, и в составе. Перед самым выездом Константин Иванович собирает всех и все меняет.

Как сейчас помню, там был такой Джон Грейг, правый полузащитник, капитан «Рейнджерс». И Бесков решил против него поставить Йожефа Сабо. Сабо с Долматовым — пара центральных защитников, великолепно взаимодействовавших на поле, они практически не давали возможности соперникам забивать. За ними Володя Пильгуй в воротах. Но при этом была перетасована вся команда, и мы вышли играть вообще без нападающих. Только Толя Байдачный. Имею в виду — без центрального нападающего. Какой-то «закрытый» вариант.

Когда начали играть, все было более-менее нормально, но несыгранность двух центральных защитников привела к тому, что мы два гола пропустили. Потухшими вышли на второй тайм. Пропустили третий мяч. Тогда Константин Иванович начал делать замены. Володю Эштрекова выпустил — он сразу забил. Потом меня выпустил на поле — мы начали их просто душить, забили второй, вот-вот третий должны были забивать… И тут несчастный случай: выбежала толпа пьяных шотландских болельщиков с сумасшедшими глазами на поле, семь-восемь минут дали им передохнуть… Мы подали протест.

— «Рейнжерс» наказали, но Кубок у них не забрали.

— Была надежда, что будет переигровка, но даже великий Лев Иванович, который был на разбирательстве в УЕФА, не помог. При всем уважении к Константину Ивановичу, если бы он не задергался тогда, за три часа перед матчем, мы бы спокойненько все сделали.

— Бывают такие ситуации необъяснимые. Все помнят замену Владислава Третьяка в матче с американцами в финальном турнире Олимпиады 1980 года в Лейк-Плэсиде. Виктор Васильевич Тихонов потом честно сказал через многие годы: «Это я проиграл полуфинал — нельзя было убирать Третьяка».

***

— Геннадий Викторович, вы очень дружили с Константином Ивановичем Бесковым, он вам пытался помочь в непростой жизненной ситуации.

— У меня примерно такая же история случилась, как у Александра Александровича Севидова. На Олимпиаде в Монреале (летние Игры 1976 года. — Ред.) двоюродный брат моей жены, на тот момент уже иммигрант, попросил своему отцу в Пермскую область отправить бритвенный прибор и пять пластинок с еврейскими песнями. Я все сделал, а этот дурак по нормальному, обыкновенному телефону позвонил мне в квартиру: «Ты передал отцу то, что я тебе дал?» 10 лет я никуда не ездил. Только в 1986 году поехал на Дни Москвы в Варшаву.

Теперь про Бескова. Своеобразный был человек. Привезли ему внука, Гришу Федотова. Он насел на мальчишку: «Давай, мяч побей, посмотрю на твои данные». Гриша бил по мячу как мог. Константин Иванович смотрел, смотрел, вздохнул: «Федот, да не тот».

— Как он пытался вам помочь в той ситуации?

— Я часто приезжал к нему в квартиру, на Маяковку. Думаю, у Константина Ивановича были какие-то очень хорошие связи в Комитете государственной безопасности, все-таки динамовец. Многие, кто работал в Комитете, болели за «Динамо», поддерживали. Он решил помочь, потому что представить, что я представлял угрозу стране, было невозможно — что такого я мог сделать? Видимо, ему хорошо объяснили, чтобы не вмешивался в эту историю, — сказал: «Не могу».

Я так рад сегодня, что мы собрались, что Мишу встретил, тебя, вместе поговорили. Поймал себя на мысли, что последнее время почти ни с кем не общаюсь. Совсем уже не с кем. Очень мало тех, с кем хочется.

— Михаил Данилович, как получилось, что вы, один из ярчайших форвардов своего времени, не попали на чемпионат мира 1970 года в Мексику, куда, кстати, сорокалетний Яшин поехал в качестве запасного вратаря? Под тринадцатым номером. Как давали номера? Этому же придавалось, в отличие от сегодняшнего дня, очень серьезное значение. Футболисты сами себе номера выбирали или тренеры распределяли?

— Могу только сказать о практике, принятой на чемпионате мира: в заявке у каждого постоянный номер, чтобы было легче контролировать. Как там было дело, не могу сказать, — меня там не было.

— Почему?

— Было небольшое недоразумение с великим врачом Олегом Марковичем Белаковским. Мы с ним дружили, но случилась какая-то размолвка. Кто-то доложил Качалину, тот принял решение меня из сборной убрать. Олег Маркович ходил к нему, говорил, что это недоразумение… Обидно вспоминать. В то время неплохо играл, организм был построен таким образом, что высокогорье, на котором играли в Мексике, серьезное препятствие для многих, я не чувствовал абсолютно. Организм все переносил, носился по полю как угорелый. Мы ездили туда в 1969 году на предсезонные сборы, потом в 70-м году там много забивал, играл хорошо. Мог бы помочь нашей сборной на том чемпионате не проиграть Уругваю. Команда у нас хорошая была, в полуфинал могли пройти. Но — не судьба.

— Михаил Данилович, как руководство поощряло игроков за золотые медали чемпионата СССР? Например, в 1976 году?

— Для нас эти поощрения, конечно, имели значение, Гена правильно сказал, но — не главное. Даже больше могу сказать: сегодня хорошо получают футболисты. Но все ведущие наши игроки, кто сегодня добивается успеха, не за деньги играют. Чтобы выйти на такой уровень, надо очень любить свою профессию, футбол, которому всего себя посвятил. От очень многих вещей по ходу продвижения наверх надо отказываться, и они так делают, иначе бы никогда не вышли на этот уровень.

Мы тоже тогда мало думали о таком. Был прием у Щёлокова (министр внутренних дел СССР. — Ред.) после победы, вручили фотоаппараты. Спросили, что бы хотели получить. Посоветовались и попросили, чтобы подарили по дубленке и по шапке. Богданов (председатель ЦС ВФСО «Динамо». — Ред.) говорит: «Где ж мы напишем, что от «Динамо»?» — «Ну, грамоту дайте еще». Ездили к Сан Санычу Севидову домой, дубленки получали у него в квартире.

— Что за история была с шапками в Алма-Ате?

— Я еще совсем молодым был, над молодыми игроками старшие товарищи всегда подшучивали. «Локомотив» приехал в Алма-Ату играть. Тогда все ребята шапки из ондатры носили. Говорят: «Приедем в Алма-Ату, напротив гостиницы универмаг. Там таких шапок — сколько хочешь». Прихожу туда на третий этаж, начинаю искать — шапками и не пахнет. Продавец спрашивает: «Что вы ищете?» — «Шапку из ондатры». — «Да откуда у нас такие шапки?». Понимаю, что надо мной пошутили.

Вдруг из-за занавески вышел мужичок:

— Михаил, играть приехал? Я твой болельщик, давно за тобой слежу, еще с детства. Чего хочешь?

— Мне бы шапочку из ондатры.

— Без проблем.

Заводит меня за занавеску, покупаю шапку. Несу ее в гостиницу. Ребята уже ждут: «Ну как сходил?» — «Вот, купил». — «Откуда?» — «Идите, сами купите, вы же знаете, что там их много».

***

— Советский футбол невозможно представить без комментариев Вадима Синявского, Николая Озерова, Владимира Маслаченко, Котэ Махарадзе, Владимира Перетурина. Геннадий Викторович, вы с Николаем Николаевичем Озеровым дружили. Сами себя в комментаторской кабине когда-нибудь представляли?

— Представлял себя в комментаторской кабине настолько сильно, что не мог понять, как буду делить свою профессию. Когда было 9 лет, ходил по своему переулку, напротив детской Морозовской больницы, и молодым, ломающимся голосом вел репортажи от лица Синявского. Не понимал, как быть. Хотелось на сцену, но матчи все в вечернее время. Надо будет на стадионе сидеть — как на сцену выходить? Самая большая проблема была.

С Вадимом Святославовичем Синявским знаком не был. А вот с Озеровым была чудная история.

В декабре 1972 года Николаю Николаевичу исполнялось 50 лет. На всесоюзном радио по воскресеньям в 9.15 выходила программа «С добрым утром». Мне позвонила ее редактор, совсем молодая женщина, Регина Дубовицкая. Пригласила сделать какое-то приветствие Озерову. Рекомендовал меня туда Аркадий Арканов. Пошел к нему: «Ты меня рекомендовал, давай вместе сделаем приветствие». Сделали запись, она пошла в эфир. Так мы познакомились и подружились с Озеровым. В 1997 году, весной, говорил с ним по телефону: «Гена, чувствую, что до юбилея не доживу». И буквально через месяц, 2 июня, он ушел. Мы очень сильно дружили.

— Геннадий Викторович, как удавалось одновременно и с Бесковым, и с Лобановским дружить? Лобановский был очень закрытым человеком.

— Константин Иванович никогда не спрашивал про мои отношения с Лобановским. С Валерием Васильевичем тоже была история. После распада Союза каждый январь проходил зимний турнир «Кубок Содружества» в «Олимпийском» на проспекте Мира. Бывшие советские республики отправляли на него своих чемпионов. Прилетаю с гастролей, в аэропорту смотрю — стоит автобус, на нем написано «Динамо Киев», двери открыты. Шапку на глаза нахлобучил, лезу в автобус, прикидываясь сильно нетрезвым, произношу массу нецензурных слов, начинаю ругать богатеев, которые жируют. Так продолжалось, наверное, секунд 40. Вдруг слышу голос Лобановского: «Ген, подними шапку, я тебя по голосу узнал».

— Михаил Данилович, вы незабываемо играли с Эдуардом Стрельцовым в «Торпедо», причем он говорил, что играл со многими, в первую очередь с великим Валентином Ивановым, а забил больше всего с вами.

— Эдик — великий человек. Гена вспоминал похороны Льва Ивановича Яшина на Малой спортивной арене «Динамо» 23 марта 1990 года. Эдик тогда был еще жив, но нездоров. Приехал из больницы. Мы стояли в почетном карауле, говорит: «Я — следующий». Он умер 22 июня.

— О его смерти объявили заранее…

— «Динамо» играло 21 июня. Вместе с Вячеславом Соловьевым, зампредседателя ЦС «Динамо», бывшим футболистом и игроком в хоккей с мячом, поехали поздравить Эдуарда с днем рождения в Центр онкологии на Каширку. Он был на капельнице.

Вечером поехал на футбол. Позвонил его сын, Игорь: «Ну всё, наверное». Слава Соловьев услышал, подумал, что вроде всё, пошел к диктору, и на стадионе объявили вечером 21 июня, раньше на пять или шесть часов — Эдик умер в ночь на 22 июня. Вся его жизнь была такая, судьба поломала многое в ней.

— Михаил Данилович, тема деликатная, но ведь наверняка у вас как-то этот вопрос возникал, или нет?

— Не люблю на эту тему говорить. Но все равно счел необходимым в книжке, которая у меня вышла, написать. Всего один разговор у нас был на эту тему, и он сказал: «Я не виноват, сидеть должен был другой». У меня нет оснований ему не верить.

— Михаил Данилович, вы же не только вместе с Эдуардом Анатольевичем тренировались, выходили на поле, забивали. Вы с ним даже к экзаменам вместе готовились по научному коммунизму.

— Вместе окончили Институт физкультуры в Малаховке. А начинали во втузе.

— Как вы там химию сдавали?

— Учебник был толще, чем «Три мушкетера», — как его выучить? Перешли в Малаховку, успешно окончили. Учились заочно, к нам благоприятно относились. В Институте физкультуры был предмет — история спорта. Преподаватель всех по нему валил на экзаменах. Приходим с Эдуардом, все берут экзаменационные билеты, а нам он говорит: «Нет. Вы, наверное, все билеты выучили. Я вам отдельно задам вопрос. Эдуард, расскажи, пожалуйста, про Олимпийский турнир 1956 года по футболу. А вы, молодой человек (обращаясь ко мне), расскажите историю чемпионатов страны по футболу начиная с 1936 года. Мы были воспитаны в уважении к истории. Наверное, сейчас молодых спроси историю нашего футбола — никто не расскажет. Мы тогда ко многому относились серьезно. И все успешно с Эдиком сдали.

К экзамену по научному коммунизму готовились дома у Эдика. Тоже сдали успешно. С нами учился парень из Баку. Берет билет, говорит: «Я буду готовиться». Мы его ждали после экзаменов, потому что он привез много коньяку. Приходит грустный: «Не сдал». Достался билет, который он не знал. Ему говорят: «Вот тебе последний вопрос. Ответишь — пропустим. Какая была фамилия мужа Надежды Константиновны Крупской?» Он долго думал: «Вспомнил! Крупский!» — «Лучше бы ты молчал, теперь уже точно экзамен поставить не можем».

— Геннадий Викторович, вы часто поддерживали нашу сборную на чемпионатах мира, Олимпийских играх. Дружили и дружите со многими выдающимися спортсменами. Свою первую поездку на соревнования в группе поддержки помните? На каких-то соревнованиях вас даже приглашали на скамейку запасных.

— Было такое дело. Что касается первой поездки — 1976 год, Монреаль (XXI летние Олимпийские игры проходили с 17 июля по 1 августа 1976 года. — Ред.). Потом перерыв на десять лет, как я уже рассказывал.

Про скамейку запасных — очень тесно дружил с Александром Яковлевичем Гомельским, который считал меня почти родным сыном. Все время ездил к нему в команду выступать. Хорошо помню жуткий 1980 год в Москве, когда югославам проиграли (в финальном раунде сборная СССР 27 июля уступила югославской команде 91:101 и в итоге смогла завоевать только бронзовые медали. — Ред.). На Олимпиаде в Сеуле в 1988 году он сказал: «Я тебя назначил талисманом. Ты должен сидеть каждую игру на скамейке». — «Ну какой я талисман?» — «Не спорь со мной!»

Посольства в Южной Корее тогда не было, а «Русский дом» открыли (во время Игр морской лайнер «Михаил Шолохов» выступал в роли плавучей базы, гостиницы и культурного центра для советской олимпийской делегации. — Ред.). Сижу в ресторане, на его открытии — в это же время наши баскетболисты играют в групповом турнире. Ужин роскошный, но по мере поглощения еды мысли все больше уходили в спортивной комплекс «Чамсиль» — нехорошо поступил, кинул Александра Яковлевича, хотя обещал. Извиняюсь перед всеми и прошу отвезти на машине в спортивный комплекс. Вхожу, смотрю на табло — какой-то непрезентабельной команде проигрываем очков 14… Гомельский меня увидел, на весь зал, не выбирая выражений: «Где ты ходишь? Я тебе где велел сидеть?» Сел. Наши в конце концов выиграли. Два дня не разговаривал со мной: «Предатель! За ложку черной икры продал». Через несколько дней звоню: «Саня. Мне в Донецк надо, у меня сольники (сольные концерты. — Ред.) во Дворце спорта». — «Какой Донецк, какие сольники? У меня полуфинал, с ума сошел, куда ты едешь? Я тебе что сказал?». В общем, уезжаю в Донецк. Работаю сольники. Наши выигрывают у американцев (28 августа сборная СССР победила команду США 82:76. — Ред.). Надо поздравить. Заказываю из Донецка междугородний разговор: «Могу позвонить в Сеул?». Телефонистка спрашивает: «Какая область?» — «Южнокорейская». — «Минуту». Минут 15 она искала, где в Советском Союзе Южнокорейская область. «Нет такой! Где это? Вам на международный нужно!». Всё кончилось тем, что послал телеграмму в штаб сборной. Гомельский потом говорит: «Прибежали и принесли от тебя телеграмму словно от генерального секретаря Организации Объединенных Наций».

— У всех нас еще свежа рана от ухода Никиты Павловича Симоняна. Чуть-чуть до столетия оставалось. Когда его поздравлял с 99-летием по телефону, получился очень долгий разговор. Никита Павлович стал вспоминать, как Василий Сталин хотел его заполучить в команду ВВС. Он еще раз вспомнил, как его привезли из Кисловодска, и сын вождя сказал: «Я поклялся прахом матери, что ты будешь играть в моей команде». Сказать «нет» — какое мужество надо иметь, чтобы так ответить человеку, который такую власть имел, у которого был такой папа. Михаил Данилович, каким вы помните великого Симоняна?

— Действительно, уникальный человек! Великий футболист. Великий тренер. Вот ты сказал — сколько надо было иметь мужества, чтобы так ответить. А я бы по-другому интерпретировал — если бы он сказал с мужеством, поехал куда надо. А он сказал от души, которая свойственна ему. И тот понял — не лукавство какое-то, не упорство, а чистота его души и помыслов. Поэтому он и остался играть в футбол. Великий форвард. Я пацаном еще ходил на «Спартак» на его матчи, потому что болел за «Спартак» в детстве.

— Михаил Данилович, давно хотел спросить, вы были настолько техничным футболистом, что у вас мяч можно было отобрать только с помощью милиции. Почему оказались в «Торпедо» после «Локомотива»? Вас «Спартак» проморгал?

— Дело даже не в этом. Еще мальчиком, у тренера Малахова, с командой 1946 года рождения, хотя сам родился в 1948 году, играл против школы «Спартака». Выиграли 5:1, я забил два гола. Через несколько дней старшие братья повезли к Степанову в «Спартак», чтобы посмотрел меня. «Играли два дня назад, обыграли вас». — «Знаю». — «Мальчик два гола забил». Он на меня посмотрел: «Слушайте, я на игре, что ли, не был? С врунами говорить не хочу». Меня забрали и отвезли в ФШМ.

Много голов «Спартаку» забивал. После «Локомотива» была мечта поиграть со Стрельцовым, она все перевесила. «Спартак» особо мной не интересовался, «Торпедо» заинтересовалось.

Когда переходил из «Торпедо» в «Динамо», был разговор вернуться к вопросу о «Спартаке». Никита Павлович спрашивает: «Чего в «Спартак» не пошел?» — «Очень хотел, но главный тренер «Спартака» отказался от меня, сказал, что брать не будет». — «Кто такой?» — «Вы, Никита Павлович».

Много за последнее время с ним общались, были в одной комиссии по лицензированию тренеров, он возглавлял технический комитет РФС, в котором я некоторое время был его заместителем. Недавно отмечали его столетие. Хорошее мероприятие, много народу пришло. Помянули его на кладбище. Светлая память.

— Геннадий Викторович, вы же бывали на днях рождения у Симоняна?

— Да. Более того, к столетию Никиты Павловича подготовил специальный видеосюжет. Несколько дней назад был в Ереване с сольным концертом. Показал его в память о Никите Павловиче. Большой успех. Думаю, у него будет большая судьба.

Могу сказать, что в нашем футбольном мире люди, которые вошли в мою жизнь, в мою память, значительно симпатичнее и чище, чем в моем профессиональном мире. И Никита Павлович — один из них.