Чуковский «переехал» из Переделкино в Москву

Музейщики отвели под размещение этих объектов самое большое по площади пространство музейного центра «Зубовский, 15», состоящее из множества помещений, как пятикомнатная квартира. Поэтому «заскочить на пятнадцать минут со смартфоном» не получилось — в представленном материале корреспондент «МК», оценивший масштаб проекта «Корней Чуковский. Живой как жизнь» одним из первых, буквально утонул. И чтобы рассказывать об увиденном нашим читателям, нужно обозначить смысловые пласты.

1. Сказочный вырос из понимания, что большинство гостей Чуковского в Переделкине — семьи с детьми, в выставочном «притворе» — или в коридоре/ кухне (если прибегать все-таки к квартирным аналогиям) выставили фильмоскопы/диаскопы, игрушки, далее адресованные детям издания мировой классики, к переводам которой приложил руку Корней Иванович («Робинзон Крузо», «Приключения Мюнхгаузена», «Рики-Тикки-Тави», «Приключения Тома Сойера». Затем сказки самого Чуковского и иллюстрации к ним (хрестоматийные картинки плюс предметы из поэтического мира типа мыла душистого, зубного порошка, «мятежной» посуды, чемодана доктора Айболита, фонарика или крендельков из ряда угощений Мухи-Цокотухи и т.д.).

Особая глава выставочного повествования — самиздат и рукописные версии «Крокодила», изготовленные саморучно читателями во время инициированного Надеждой Константиновной Крупской «гонения на сказку» 1920–1930-х годов. Здесь же — табличка «Бармалеева улица, 17», бутафорский столб с указателями «Чудо-дерево», «Мойдодыр», «Телефон», «Бибигон» (единственная из сказок, написанная в Переделкине) и прочая. При этом к забаве «малыш, покажи, где кошечки глазки» все это не сводится, потому что речь идет не об абстрактном детстве, а о конкретном советском, исторически достоверном, вызывающем ностальгию у взрослых посетителей — у тех, кто помнит букварь с гигантский буквой «А» и школьниками на обложке и сразу догадывается, зачем к современному макету мемориальной дачи прикрепили пояснение: «Переделкино. Осень 1969 года» (и почему для запечатления выбран этот год).

2. Фронтовой и даже донбасский пласт легко считывается в первом из двух главных, смежных, параллельно расположенных залов, где мы видим упомянутую выше часть обстановки столовой, первые публикации Чуковского, обширную галерею изданий его литературоведческих трудов и книг с авторскими подписями, подаренными классику соседями по писательскому поселку и гостями Переделкина.

В залитых светом витринах мы видим автографы Твардовского, Заболоцкого, Арсения Тарковского, Фазиля Искандера, Маршака, Бориса Слуцкого (уроженца Славянска нынешней ДНР!), украинского поэта Максима Рыльского, Михаила Исаковского (музыку к песням которого писал дончанин Владимир Захаров). Сборник Бориса Пастернака, которому в Донбассе нужно поставить памятник за строку «Нас, может быть, трое/донецких, горючих и адских», также имеется, но в закрытом виде — книжка, видимо, не подписана.

Откуда же взялась фронтовая тематика? Дело в том, что сын Чуковского Николай Корнеевич с первого дня ВОВ был военкором газеты «Красный Балтийский флот», отсюда — массив военмориздатовских книжиц карманной «Библиотеки краснофлотца»: «Рассказы летчиков», «9 братьев», «На защите Ленинграда», «Морской охотник» (повесть впервые была напечатана в номерах «Мурзилки» за 1945 год) — или такой бесценный артефакт, как пропуск на право беспрепятственного передвижения в пределах осажденного фашистами Ленинграда «в любое время суток», выдаваемый исключительно начальствующему составу частей Ленинградского гарнизона.

3. Солженицынский пласт вырастает из осознания, что дача в Переделкине — это не только Корней Чуковский, но и Лидия Чуковская, ее яростная борьба за реабилитацию Солженицына, вылившаяся в обнародованное в печати в 1988 году требование к властям вернуть писателю гражданство СССР.

«Гостевую» комнату Александра Исаевича музейщики представили сразу в двух измерениях — в виде фото на стене масштабом один к одному и подлинной «помнящей» писателя мебели (табурет, этажерка, стол). Но нужно сказать еще об одном полноростовом воспроизведении снимка Эдуарда Гладкова — «Александр Солженицын. Переделкино. Лето 1967». На нем классик стоит перед домом, где его приютили и радушным хозяевам которого он оставлял повседневные записки: «Приеду завтра в десятом часу утра», «Плиту уберу сам. Ничего не делайте».

4. Собственно переделкинский пласт состоит из вещей, которые трудно представить отдельно от знакомой тысячам людей обстановки. Речь об оксфордской мантии писателя, подарках от юных читателей, хранящихся на рабочем столе, игрушке шалтай-болтай, с которой классик запечатлен на канонической фотографии, «сказочном абажуре», об истории которого «МК» в начале года выпустил целую полосу, и многом, многом другом. Заметим, что мебель из кабинета, книжные шкафы, полки которых теперь приобрели защиту в виде стеклянных перегородок, ковры и половики, комоды и книжные полки «помолодели», обновились в результате, видимо, бережного очищения, заблестели, как федоринская посуда в финале сказки, умытая водою ключевой и почищенная песочком.

Если и с Домом Чуковского все сложится так, как, например, с усадьбой Льва Толстого в Хамовниках, то легендарная точка на литературной карте страны получит запас прочности еще лет на пятьдесят.