«Купченко целовала меня в лысину»
— Виктор Иванович, этот юбилейный год для вас, как по заказу, полон побед и сюрпризов. Большая роль в кино, новый моноспектакль — вдогонку к уже имеющемуся. И главная роль в большом и самом шумном на сегодняшний день в Москве спектакле «Блеск и пепел». За что вы получили Театральную премию «МК» — номинация «Лучшая мужская роль»...
— Права ты: я ведь по году еду как на коне. В этом году уникальный директор Театра Вахтангова Кирилл Крок вместе с главным режиссером Анатолием Шульевым позвали меня на большую роль. В спектакле «Блеск и пепел» (ставил как раз Шульев) я сыграл русского ювелира Павла Кутейникова, который из крепостных дошел до поставщика его императорского двора. Сначала я хотел отказаться, потому что, уйдя из спектакля «Старший сын» (тринадцать лет играл в нем главную роль), думал расчистить себе простор для прогулок по старости. «Вот теперь поеду к речке, — думал я, — за грибами буду ходить, лежать на даче в своих пионах…» Какое там — ни дня свободного нету! Не получилось: выпустил «Блеск и пепел», а моя жена по спектаклю — Ирина Купченко — меня целовала в щечку, в лысину. Завидуйте мне!
Я ворвался в мир Вахтанговского театра и понял: Шульев на репетициях создал потрясающую атмосферу. И какая там молодежь! Я таких талантливых, трудолюбивых, преданных ремеслу артистов давно не встречал. Мне среди них находиться — праздник, счастье, наслаждение, чего я давно не испытывал в других учреждениях, где раньше служил, творил, чего-то там выдавал. И я подумал: «Неспроста въехал на коне в этот год, потому что мне судьба вручила роль, которой я перед человечеством могу отчитаться в свой юбилей». Не придумал ничего — само сложилось. Вот и думай, что Господь приходит к нам в обличье людей, а мы часто этого не замечаем, не осознаем…
«Я не так молод, чтобы ретушировать собственную биографию»
— Но есть еще и моноспектакли, и — что поражает и даже пугает — вообще полное душевное обнажение. Называете себя там «Витькой, идиотом, дураком». А если к вам так и начнут обращаться? Еще признаётесь в том, что пьянствовали, за что еще в Ленинграде вас изгнали из Театра комедии. Это же рискованно для репутации?
— А я тут не вижу риска. Перед тобой сидит благополучный, счастливый, состоявшийся, в белой чистой рубашке человек. Понимаю, куда ты клонишь, поэтому хочу сказать: дорогие друзья, не стесняйтесь, чуть-чуть расскажите о себе. Потому что если вы сами о себе не расскажете, то про вас так наврут, так вас испачкают — сами будете потом удивляться: «Неужели это про меня?!»
Вторая причина: я ведь рассказываю то, что уже случилось, отжило. Это уже история, она мне не принадлежит. И, выходя на публику, я рассказываю историю нравственного падения, проще говоря, пьянки, запоя. И даже не запоя, а гулянки, такого хмельного куража — в институте, в театре… Объединил их (уперев руки в бока, поет: «Кадриль моя, ля-ля-ля». — М.Р.) — и после всех этих страшных историй я стою на сцене, как на суде. И говорю: «Перед вами стоит человек, который не пьет двадцать шесть лет». Печально так говорю. Гром аплодисментов. Мужики орут: «Браво! Молодец!» А где я молодец — не знаю…
Поэтому не надо прятать то, что отжито. И еще одна причина: я не так молод, чтобы внутри рисовать или ретушировать собственную биографию. Биография и этим богата. Вот какой у меня возник экспромт в одном из выступлений: «Если вы не верите в Бога или верите в Бога — это одна дверь. Не бойтесь греха. Только вы должны понимать, что совершили грех».
Нам не избежать греха: мы дети, подарочные существа на этой земле. Нам не то что дано право грешить — грехи заложены в нашем существовании, в этом земном путешествии. Их можно назвать ошибками, преступлениями, гадостями — и все это будет грех. Грешите — потом разберетесь, за что попросить прощение, чтобы отмыться, но забывать нельзя.
— Или отмолить…
— Ну, это уже от нас не зависит. Можно молиться каждый день, а Он не услышит. Вот у меня в Орехове-Зуеве есть подруга, она учитель, всегда возглавляла детские учреждения. И однажды, когда я к ней в гости приехал, она мне сказала: «Витя, а я в Бога не верю». — «И не верь. Но давай сделаем так: я верю, ты не веришь, но нас должен объединять один глагол — «не отрицай». И она вдруг так обрадовалась, и ей стало хорошо.
«Я Сухорукову верю. Он сыграет»
— Вы сыграли роль Хрущева у режиссера Бортко в фильме «Сталин». Помню, съемки только начались, а шум уже волнами пошел.
— Молва, тревоги, рассуждения, комментарии… Ребята, не сходите с ума! Один наш великий режиссер снимал фильм и про Ленина в не лучшие для вождя годы, и про Гитлера, и про японского императора Хирохито. А почему нам нельзя? Пугает слово «Сталин»? Отнеситесь к нему как к историческому лицу или образу, в конце концов. Сегодня Сталин не человек, который когда-то лежал в Мавзолее, а теперь — в могиле. Называя имя Сталина, мы подразумеваем определенное время — его можно обозначить словом «эпоха». А есть времена, которые эпохами не назовешь…
— Время Хрущева — эпоха?
— Категорически нет. Вот есть птица — эпоха Сталина. Так я перышко этой птицы: играю Хрущева. Когда-то я у Бортко снимался в «Бандитском Петербурге», играл неприличного депутата Глазанова. Потом он меня позовет в свой сериал «Мастер и Маргарита», но там будет задержка со съемками, многие, и я в том числе, уйдут из проекта, и он станет снимать без нас. Это я по ходу говорю.
Так вот, Бортко позвал меня на Хрущева — пробы были. Сталин — Миркурбанов — приехал весь из себя модный, стильный, прямо демон. И я подумал про себя: «Как это он будет Сталина играть?» Но когда увидел фотопробы, ахнул: демонический образ! Потом девчонки-гримеры, когда я нахваливал им фотопробы, признались (ой, секреты рассказываю!), что Игорь и сам себе помог изнутри. И мы приступили к съемкам.
— Виктор Иванович, какой это по счету Хрущев в вашей кинобиографии?
— Третий. Первый был в фильме Сергея Попова «Фурцева». Ее, кстати, блистательно сыграла Ирина Розанова. И я был неплох в роли Хрущева. Потом меня Юрий Кара пригласит на эпизод, когда я — Хрущев — приходил в тюрьму к сыну. И теперь скажу: у Бортко прекрасной будет моя точка для этого персонажа. Владимир Владимирович утвердил меня сразу. Потом вдруг позвонил: «Надо приехать еще раз» — и дал задание, как мне на пробах сыграть Хрущева. Я удивился: зачем? И тут же, через день, приказ от него: «Не надо. Я Сухорукову верю. Он сыграет».
И счастье, что я сейчас растолстел. Кажется, что живот растет от воздуха… Подумал: «Сейчас отыграю Никиту Сергеевича — сяду на диету, буду заниматься физкультурой». Шучу: как будет, так и будет. Мне 75. Какие диеты, какие пластические процедуры?! Ерунда все это — было бы здоровье. А оно есть, слава богу.
— Исторических лиц в вашей биографии (и каких!) хватает: Павел I, Ленин, Хрущев, Берия… Как их играть, чтобы быть достоверным, убедительным? Погружаетесь в эпоху или отдаетесь художественным фантазиям режиссера?
— У меня же есть фарсовая картина — «Все мои Ленины». Это была единственная картина в «большой» стране Эстонии, где в 1998 году я сыграл и Ленина, и его двойника. У меня даже диск сохранился. Но если говорить о «Сталине»… А фильм-то не про него. Это история о власти и людях на высшем уровне. Он там — знак, образ эпохи, а мы — персонажи этого политического пространства. Те, кто был там и, как черти, смотрел на нас свысока, над нами издевались…
Обязательно погружаюсь, и в полной мере. Я читаю много, но о Хрущеве прежде не читал того, что прочел, готовясь к съемкам. У меня волосы дыбом: не было там заботы о Родине, строительстве коммунизма… Задницу свою они там начищали!
Сценарий жесткий: есть сцены до испуга, до дрожи. Мне тут подарили полностью его доклад на XX съезде партии (закрытый был доклад) — страшно. Но я погружаюсь не в образ, а в материал. И когда играю сцены, например, с Абакумовым, с Берией, у меня внутри уже готов литературный багаж. Я не живу образом, а играю: внутри «булькает» информация, она мне подсказывает иногда и взгляд, и реплику, и руку с кулаком… В общем, изучать надо — это помогает быть не лучше, а богаче, интереснее.
Знаешь, когда над Хрущевым работал, я по-другому стал слышать разговоры о нем и его потомках. Вдруг недавно смотрю (как будто кто-то специально подбрасывает мне информацию): праправнучка Хрущева в телевизоре. Вот она стоит, со своими большими губами, и говорит журналистке о нашем правительстве, о нашей жизни и обо мне — не как об актере, а просто о российском человеке. Я думаю: «А кто тебе дал право так рассуждать? Живешь в Америке, у тебя там все в порядке, — чего тебе не хватает, чего надо от меня?!» Потому что, ругая власть вообще, систему, она ругает меня. А меня все устраивает.
— Вас действительно все устраивает?
— Это не значит, что устраивает и что я всем доволен. Я всматриваюсь в экран, в эту женщину: ах ты… Я же сейчас твоего прадедушку изучаю, который столько натворил, играю его, а он был так высоко, что выше и нет. И он, этот сукин сын, Никита Хрущев вел меня к светлому будущему, к коммунизму… У меня в школе была книжка «История СССР», где написано: «К 80-му году мы будем жить при коммунизме. Бесплатно это, и то и се…» А ты, правнучка, будешь учить нас, как жить? Да твой прадед причастен к уничтожению моего народа! Предатель, подлый, мерзкий человек! И я это уже говорю не как актер — как гражданин, как человек вне политики.
«Проповедник — да, пропагандист — нет»
— Вот мы и перешли на политические темы, чего я совсем не хотела…
— Одна моя хорошая знакомая, она сейчас живет в Португалии, как-то сказала: «Сухоруков — пропагандист Z-культуры». С чего взяла — не могу даже понять, но, наверное, так и есть. Хочу быть проповедником, красиво говорить, чтобы меня люди слушали, влиять, воздействовать… Но не перевоспитывать, не агитировать. Проповедник — да, пропагандист — нет.
Когда я в школе в комсомол поступал, учительница меня спросила: «Витя, сколько у нас партий в стране?» И я не задумываясь ответил: «Шестнадцать». — «А ну-ка, перечисли!» — я по голосу ее понял, что заподозрила что-то неладное. «А чего перечислять-то? Сколько республик, столько и партий». «Запомни, Сухоруков, партия у нас одна — коммунистическая», — отрезала учительница. А я не унимался: «А почему тогда есть ЦК Украины, ЦК Белоруссии и так далее? Не много ли ЦК для одной партии?» — «Пошел вон!» — закричала она, и меня не приняли в комсомольцы. Но через несколько месяцев все же приняли. Ладно, забыли, а то я завелся…
— Прям не по-детски, Виктор Иванович. Но, как говорил Михаил Жванецкий, после каждого правителя что-нибудь хорошее у нас да остается. От Хрущева, например, «Лужники». И не только.
— Все так, и «Лужники» тоже! Но одних «Лужников» как-то маловато для Эсесерии… Нечего меня из Оксфорда учить! Иди сюда, давай здесь поживем, поработаем, поспорим, побунтуем… Но это будет здесь, дома! Я горюю, потому что среди уехавших есть люди, которых я любил, уважал, ценил. И сегодня мне даже жалко некоторых: они бы были здесь так полезны, так украсили бы наше существование своим интеллектом, мудростью, даже хитростью… Цены бы им не было, но они выбрали то, что выбрали. А я здесь, дома. Больше не хочу говорить на эту тему.
«Сережа меня Витюшей обзывал»
— Знаете, мы вот разговариваем, а я хочу представить себя вашей партнершей в кино или на сцене. Честно? Мне страшно: ваш огненный темперамент, органика, как у кошки, — вас переиграть нельзя. А спектакль — это коллективный труд. Приходится сдерживать себя?
— Я не сдерживаю себя и не ломаю. Я просто подчиняюсь. Отдаю себе отчет, что собой представляю и что у меня есть необузданный темперамент. Но я все-таки обуздываю себя. Да, я импульсивен, инициативен, на репетициях много чего предлагаю — кручу-верчу, но… Я их люблю, партнеров, обожаю. И наступает момент, когда я затихаю: вслушиваюсь, подчиняюсь, тружусь не для себя и не ради них, а для истории.
На одной из репетиций «Блеска и пепла» помню, как два молодых актера шептались, и я понял, что мне кости перемывают. Подбегаю к ним: «Что вы тут говорите?..» И один: «Да я спросил, откуда у Виктора Ивановича столько энергии внутри?!» Сжигаем себя, сжигаем… «Да, я костер, Господь простит, я мнил себя Творцом». А как дальше — забыл.
— Кого из партнеров вы считаете лучшими для себя? Кого послал Бог, судьба или режиссер?
— Совсем немного… Катя Гусева из театра Моссовета — она играла мою Ирину в спектакле «Царство отца и сына» и была со мной как одно целое, Олег Янковский («Бедный Павел»), Ирина Розанова (сериал «Фурцева»), Леша Трофимов (он играл Раскольникова в спектакле «Р.Р.Р.»), Женя Цыганов в «Старшем сыне». А если вспоминать совсем давние годы… Сережа Бодров: мы были даже не партнерами — друзьями. Пусть ненадолго, но Балабанов так придумал и так нас свел, что Сережа меня Витюшей обзывал. И у нас не было ощущения возрастной разницы, что он — московский маменькин сынок, а я из Орехова-Зуева. Мы глядели друг на друга и понимали друг друга.
Малюсенькую историю расскажу. Последний эпизод фильма «Брат-2». Сидим в салоне самолета, и Мэрилин стюарду говорит: «Водочки принеси». — «Не положено». Она снимает парик — лысая: «Мы домой едем». Он: «Понял». И Сережа поворачивался, как-то так доброжелательно и лукаво улыбаясь, расслаблял галстук. Так Балабанов ему велел.
Я почему горжусь этим примером? Он очень тонкий и говорит о многом. Я не нужен был в этом эпизоде, но специально ходил на площадку. Мне это было интересно и важно, потому что у нас была команда. И вот он берется за галстук и вместе с воротником начинает, чтобы расслабить горло, рвать, высвобождать… Я подкрадываюсь к нему и говорю: «Сереж, ты на нее погляди и сначала расслабь галстучек. Повернешься в окошечко, поймешь, что тебе все равно еще душно, и расстегни пуговку». Посмотрите фильм — он выполнил это безупречно. А таких историй внимания друг к другу было очень много. Он меня принял, а я полюбил его.
— Скажите, все-таки с годами проходит страх сцены?
— Страх сцены сохраняется до сих пор. Это не пропадет. Вот я стою за кулисами, с кем-то разговариваю, абсолютно спокоен, но стоит помрежу сказать: «Внимание, начинаем!» — меня начинает колотить. Секунд 15–20 колотит. Я читаю «Отче наш», делаю шаг на сцену, и все — никакого страха.
«А может, это ты не созрел до столичного театра?»
— Вот вы — командный человек, и не знаю как кому, а мне грустно, что вы ушли из двух академических театров — им. Моссовета и Вахтанговского. В «Моссовете» дольше прослужили — 12 лет. Насколько болезненным бывает расставание с театром, где публика ходила на вас?..
— Когда-то в Вахтанговском, в «Короле Лире», я играл Шута в тандеме с Максимом Сухановым. Много лет играл Авнера Розенталя в «Улыбнись нам, Господи». В третий раз зашел в Вахтанговский по приглашению Римаса Туминаса, на спектакль «Ветер шумит в тополях». Месяц ходил на репетиции, но с «Тополями…» у меня не сложилось, потому что театр — это не только спектакли, искусство, но и интриги, даже в хорошем смысле слова.
А в театр Моссовета меня позвали Павел Хомский, бывшая директор театра Валентина Памфилова и режиссер Юрий Еремин. Но сначала в ресторан позвали, где кормили обедом, а на десерт предложили роль царя Федора Иоанновича. Ну какой дурак откажется? В театре! Мне, который в кино играл всяких уродов, негодяев, убийц, и вдруг — царь! Я согласился и с тех пор застрял в этом театре на двенадцать лет — это космический цикл… Жил бы, служил бы и дальше, тем более что я любил историю этого театра, знал ее. Но театр — это, как говорил Фоменко, искусство однодневное.
Зря мы этот разговор завели: даже внутри театра подумают, что сознательно это сделали. Но мне есть что сказать сегодня, и я исповедуюсь. Конечно, любил коллектив, обожал, оберегал в душе для себя, многим был защитником. Но пришел новый руководитель Евгений Марчелли — без программы, без мечтаний — и на сборе труппы сказал: «Хочу строить театр-шок». А чем тебе наш-то театр был плох? Я ведь не его дитя, он меня не выращивал, не вскармливал — ни грудью, ни сердцем…
И рассказываю историю — как бы в память о прошлом, поскольку сегодня действительно на лошади еду по судьбе… Приходят к нему актеры на знакомство. У него секретарша — высокая девочка, красивая. Я не хотел идти, думал, он знает меня, но завтруппой насел: «Сходи да сходи» — и я пошел. Впервые рассказываю, потому что там не было свидетелей. Плохого не скажу, но вы обалдеете — так же, как обалдел я от этой встречи. Садится передо мной вновь назначенный руководитель. Приходит к нему актер — ведущий мастер сцены, у которого четыре названия в репертуаре, по 10–11 спектаклей в месяц, все аншлаги. Простой и застой тоже существовали, но мы жили, и публика к нам ходила, она любила нас — сужу по своим выступлениям. Я рассказывал новенькому про себя, про свои роли, про кино, кем был, кем стал, — минут десять говорил. Он внимательно слушал, улыбался своими белыми зубами. А потом вдруг поворачивается к секретарше и говорит: «Как на спектакле побывал, ах-ха-ха». И тогда я решил помочь ему: «Ну вы хоть спросите что-нибудь или скажите что-нибудь. Я ведь выйду, а люди будут спрашивать: мол, о чем разговаривали?..» А про себя подумал: «Ведь мы теперь твои — седые, лысые…» А он: «Мне все ясно».
Сезон я понаблюдал, а через год программе у Сергея Майорова на ТВ Марчелли сказал обо мне, что я, наверное, устал, поэтому ушел. Кто устал — я устал? А может, это ты не созрел до академического столичного театра? Москва — это все, выше некуда. И дальше… Вывешивались приказы с названиями новых спектаклей, появлялись новые симпатичные люди, но мне это уже было не интересно. Я дождался конца сезона и подал заявление об уходе. И ни один чиновник при должности не спросил меня: «Почему вы уходите? Что вас не устраивает?..»
И, завершая разговор о Театре Моссовета, замечу: если тогда я уходил от человека, то сегодня, спустя годы, мне Театр Моссовета неинтересен. Для меня он уже история, желтый лист меж страниц моей большой серьезной книги…
«У меня порядок в мыслях, в быту, в шкафах»
— Виктор Иванович, мы все про высокое с вами, то есть про искусство говорим, со всеми его радостями, болячками, обидами, а поклонникам хотелось бы, извините, про низкое. В хорошем смысле — про быт, как живете… А вы, я знаю, не любите такие вопросы, ловко избегаете их. Почему?
— Я не хочу про это говорить. Я очень аскетично живу, одиноко, чисто. Я брезгливый, стараюсь быть чистоплотным, соответствовать тем людям, с которыми общаюсь. Но личная жизнь пусть остается личной. Я самокритичен, самоед. Скорпион, который грызет собственный хвост.
— То есть абсолютно соответствуете этому знаку зодиака?
— Почти, на 95 процентов. И я понимаю, что такая моя позиция, такое закрытое существование дает почву для дурных фантазий.
(Продолжение читайте в будущем на сайте МК.ру)
