Шикарная жизнь Виктора Сухорукова-2: жизнь, кино, театр и немного личного

ОКОНЧАНИЕ. НАЧАЛО СМ. В НОМЕРЕ «МК» ОТ 9 НОЯБРЯ

— Так на чем мы вчера закончили? — спрашивает меня Виктор Иванович.

— На дурных фантазиях людей о вас, которые вы сами распаляете нежеланием говорить на личные темы.

— Да, повторюсь: такая моя позиция и такое существование почву дает для дурных фантазий. Хотите обо мне что-то придумать — придумайте, сочиняйте, но не злитесь. Живу один. У меня есть родня в Орехово-Зуеве, но я их не беспокою. Даже когда мне операцию сделали и сестра Галя хотела приехать, чтобы сварить мне суп, я сказал: «Не надо, сам».

Сидеть спиной к кладбищу

— В Орехово-Зуеве в центре города вот уже несколько лет стоит памятник Виктору Сухорукову. Что чувствуете, когда идете мимо самого себя бронзового? Когда рядом с вами люди на лавочке пивко распивают?

— Я уже к этому привык. Много лет назад деловой человек Беркаусов позвонил мне: «Хочу поставить тебе памятник». Сначала отбрыкивался, отказывался — какие памятники, я еще живой. Но власть согласовала идею, пригласили скульптора. Мало того, я сам себе позу придумал, глядя на памятник нашим трем великим кинематографистам возле ВГИКа — Шпаликову, Шукшину и Тарковскому. Я решил сидеть на лавочке, чтобы рядом люди садились и пили пиво, портвейн, сажали детей с мороженым. И к скульптору у меня была только одна просьба — сидеть спиной к кладбищу. И он посадил меня спиной к Ореховскому кладбищу, а лицом — к Ленину.

Когда памятник установили, я избегал этой улицы, стеснялся, а потом стал иронизировать. Но какой-то журналист, твой коллега, в местной газете написал: «А знал ли Виктор Иванович, когда ему ставили памятник, что на этом самом месте много лет назад был общественный туалет?» Уел: тебе памятник поставили, а здесь сортир был. Вы думаете, я расстроился — нет, даже в дискуссию не вступал. Но как бы через расстояние автору этой статьи говорил: «Да у нас целый жилой район Гагаринский построен на староверческом кладбище. И когда его раскапывали, мы, мальчишки, туда бегали, искали монетки, крестики. Так что, получается, жилой район на костях не смущает, а памятник на месте общественного туалета смущает?»

И если он намекаете на какую-то неприятность, то отмечу: мой родной Орехово-Зуево изменился. В этом году, когда я приехал к семье на Новый год, увидел, что часть леса с болотистой почвой врезали в черту города и там сделали лесной парк с дорожками, лыжней, детскими площадками, прудами с рыбой, и туалетами, кстати. Каждый день мы ходили туда гулять.

— Ну а Москва как вам? Вы же здесь живете и работаете, а не на исторической родине.

— Я считаю, что Сергей Собянин — лучший градоначальник. Он, стараясь сохранить вековые вещи и обновляя их, сочиняет новую Москву. Нам такого мэра больше не найти. Мне от него ничего не надо: я обеспечен, пенсионер, ветеран труда, ордена у меня — всё есть. Не миллиардер, но живу в достатке. Езжу в метро и впервые скажу: у меня мечта целый день кататься в метро, разглядывать новые станции. Тут еду — станция в духе Малевича, ну глаз не оторвать. Хотя любимая — «Новослободская». Может, потому что напоминает мне она детскую игрушку — калейдоскоп.

Отказывался у Рязанова сниматься, у Алексея Германа

— Вы вчера упомянули про фильм «Мастер и Маргарита», где вам режиссер Владимир Бортко предлагал роль Варенухи. Не жалеете, что не случилось, пусть и в силу обстоятельств?

— Жалеть можно только тогда, если ты, отказавшись или не приняв, уходишь в пустоту. Когда ты в никуда, ни с чем и бесфамильно. А я жил интересно, у меня были другие роли, я сочинял в театре роль, в кино снимался. Так что о чем жалеть? Нет, не жалею.

Чем еще хорош твой вопрос? Не угадаешь сразу, правильно ты поступил или неправильно. Я отказался сниматься в «Цитадели» у Михалкова, в маленьком эпизоде, — он обиделся и, кажется, на всю жизнь. Потому как я потом к нему просился в «Солнечный удар» — меня проигнорировали. Я этого не боюсь рассказывать.

— А какова была причина отказа? И вообще, часто отказывались?

— При всем моем великом уважении к режиссеру (два его фильма, «Раба любви» и «Родня», пересматриваю, хотя там не снимался), я ничего не увидел для себя, когда прочитал сценарий. Подумал: «И что тут играть? Нечего играть». Отказывался у Рязанова сниматься, у Алексея Германа в «Хрусталев, машину!». Это не каприз, не блажь и не дурь. Никакого высокомерия — боже упаси! Я очень скромно живу в кинематографе. Если и есть у меня успехи, то это успехи второго плана и премии второго плана — за лучшую мужскую роль.

— Как относитесь к наградам?

— Отлично! Мне часто говорили создатели фильмов, что фильм отметят, мы должны выиграть такие-то номинации, а я говорил: «К публике идите — вот она награда». И когда я одному режиссеру сказал: «Главное, чтобы люди приняли твою историю», он мне ответил: «Все равно хочу получать призы». — «И я хочу, только не надо ставить себе это целью».

У меня есть любимые роли, по которым можно судить о моем диапазоне, даровании и вообще о том, на что я способен. А есть огромная обойма фильмов и ролей в кино, которыми я горжусь, — они меня украшают и радуют публику. И среди них, представь себе, очень много случайных, то есть ролей, которые я мог и не получить. Но помог случай: кто-то отказался, кто-то заболел, не приехал. То есть я был пожарным в некоторых сюжетах, в которых потом имел успех.

— Например?

— «Орлеан» Андрея Прошкина, «Своя война» Леши Чадова — там Володя Ильин заболел. В другом я Рому Мадянова заменял. А «Остров» Лунгина... Я тебе не рассказывал? Что ты, удивительная история. Мамонов готовился к съемкам у Лунгина в фильме «Остров». На роль Филарета искали актера. Мамонов сказал про меня, а Лунгин: «Петя, побойся Бога, какой он Филарет — бандит бандитом». — «Паша, вызывай, вы его не знаете». И меня вызывают на «Мосфильм». Лунгин говорит: «В этой роли я тебя не вижу, но Петя просит — давай уважим».

Я пробу сделал, собрался уходить, но Лунгин меня вернул, и я еще монолог записал. И буквально на следующий день Лида Федосеева-Шукшина с делегацией, в которую входили Ирина Скобцева, какие-то еще актеры, режиссеры и я — всего человек семь — отправились по местам съемок фильма «Они сражались на Родину». Мы останавливались там, где стоял корабль, на котором умер Шукшин. На берегу так и осталась лавочка, на которой они с Бурковым курили бок о бок, выпивали.

Когда закончилась церемония с молебном, священник Петр, что проводил его, спросил: «Вы не хотите съездить в мужской монастырь? Мы его восстанавливаем». И на двух стареньких «Жигулях» отправились мы за шестьдесят километров в глухую степь. Приезжаем, а там разруха, все обшарпано, какие-то трудники месят глину. И вижу, стоит скелет колокольни — она из XIX века. Большая, без окон, без дверей, пола нету, и фрески со стен сбежали — все стерто. Я вышел на центр колокольни, решил посмотреть, насколько высоко. И только голову задрал, у меня зазвонил телефон: «Вы утверждены на роль Филарета». Чудо! Поверь, и запятой не вру.

— И такие чудеса часто случались?

— Бывало. Был сон — из юности. Будто я ищу свой дом: «Где моя Подбашня, где моя Подбашня?» Так наш район называли. А какая-то старуха мне говорит: «Какая такая Подбашня? Ты в Ленинграде». Пройдет полжизни, и Петр Фоменко сделает меня ленинградцем. А второй сон — ирис завис в черном воздухе. Я хочу взять его, протягиваю руку, а он как будто от меня убегает. Сон был настолько отчетлив, что, когда я проснулся, сочинил стихотворение.

И вот пройдет много лет. Я лежу в больнице после операции. В палату заходит врач: «Хватит валяться, давай вставай, гуляй». И я пошел по коридору гулять. Возвращаюсь к своей палате, а над дверью — огромная фотография моего ириса. Я аж вздрогнул, вспотел, потому что понял: это мой ирис, который мне приснился когда-то.

И синий ириса цветокПеред уснувшими глазами,Возник, завис, и я не смог.Схватить, прижать его слезами.Беззвучным криком, шепоча,Я безвоздушье растревожил.Дрожит мой крестик у плечаВо власти сна я весь безбожен.

Ну, казалось, ну что здесь такого, и все придумано. Но это очень важно.

— Предлагаю вернуться в реальность. Для профессионала, который знает себе цену, не обидна роль «пожарного»?

— …Ну, где-то глубоко-глубоко, под печенью, может, и обидно. Чего об этом думать? Все равно я смотрю не на то, обидели/не обидели меня или сразу не позвали… Я отказывался, просто потому что мне было неинтересно. Но часто бывало и так, что я приходил и… просил. Просил Урсуляка, потому что он мне интересен как режиссер, особенно после фильма «Долгое прощание». Так что обижаться не надо — трудись, думай о хорошем результате, борись за репутацию. А репутация слагается не только от твоего участия, старания, отношения к делу и ремеслу. Но и общественное мнение тебе такую репутацию может создать, что думаешь: «Почему облака такие черные?»

Гроб, лошадь, «Кадиллак»

— У вас, суперпрофессионала, случались на съемочной площадке обломы, когда вы чувствовали себя новичком, что ли?

— Я и двух случаев не припомню. Был такой недавно на съемках фильма «Сталин»: у меня там диалог с персонажем, серьезный, конфликтный по эмоциям, а у меня все сыплется. Текст не держу, поведение не складывается, интонация какая-то мертвая — паника была! Истерикой не назовешь, но то, что я окаменел, сел на стул и застыл, как будто хотел выключить мир и все живое. Чтобы очухаться, продышаться и войти в кадр профессиональным человеком.

— За какую роль ни за что бы не взялись?

— Покойника не стал бы играть. Может быть, это скучный ответ, но не хочу играть мертвецов. В гроб не лягу. Належимся еще.

— Плохая примета?

— Нет, не в примете дело. В искусстве, особенно в нашем ремесле, примет не существует. Если кто-то из артистов говорит о булгаковщине, о чертовщине — мура собачья, потому что я живу в игре, играю в это. А как игра может быть плохой приметой?

Тут не роль, а скорее антураж, фактура может меня остановить. Был случай: хороший режиссер Тимур Алпатов, который сериалы снимает, пригласил на роль в фильм «Противостояние», но я отказался. Почему? Потому что мой герой, по сценарию, все время за рулем. И я режиссеру сказал, что не умею водить машину. Эту роль потом сыграл Алексей Гуськов.

— Если ничего не путаю, вы же в фильме «Брат» рулили? Или там «Кадиллак» стоял и дрожал на платформе?

— Там я сам водил. Леша Балабанов тогда сказал мне, что в «Кадиллаке» будет автоматика, и я учился нажимать на педальку «стоп» и педальку «движение». 10 ноября, в день рождения, я на полигоне «Мосфильма» в дурную погоду гонял этот автомобиль. Начинал тяжело, медленно, а оператору нравилось. Через какое-то время я даже разошелся — поворот туда, сюда, торможение, и руль держал не зажатым, а мякишами пальцев. И потом криминальные элементы подражали тому, как я распахнутыми, с растопыренными пальцами ладонями держал руль. Но с тех пор за руль не садился и не сяду.

Позже мне предлагали роли, где мой герой должен был водить машину, и, несмотря на то, что роль была замечательная и сюжеты интересные, я отказывался только из-за того, чтобы меня, сидящего в машине как идиот, не тащили на тросике или на платформе.

Я не сяду на лошадь. Поэтому отказался от предложения Дружининой, она звала меня в свою картину. В седле я буду как мешок с соломой или дерьмом. Кстати, вспомнил: отказался играть ямщика в одном фильме: там прекрасный был сценарий про войну. Но я сказал режиссеру, что хозяин лошади и лошадь — что муж с женой, одно целое. Иначе буду ряженым стоять.

Но замечу, когда в многосерийном фильме «Иван Грозный» меня пригласили на роль Малюты Скуратова, сразу же согласился, но предупредил, что с лошадями не дружу. Так Алексей Андрианов настолько захотел, чтобы я сыграл в его фильме, то сделал все, чтобы я на лошадь не садился. И я великолепно сыграл, но без коня.

Хорошо, что не сладкая неделька

— Виктор Иваныч, еще вопрос про ваши чудесные моноспектакли? В программках обозначено, что вы и автор, и сам себе режиссер. Вы шикарный рассказчик, и тексты идеально написаны: завязка, кульминация, развязка. Не обижайтесь на вопрос: кто-то вам помогает?

— Ко мне на спектакли приходят друзья (их немного) или коллеги, и тоже, как ты, спрашивают: «Кто тебе писал?» — «Никто. Сам». Они не верят. И тогда я им показываю листок (и тебе покажу), где у меня в столбик написано по одному слову: «Апельсины», «Клоун», «Музыка», «Доронина». И за этими маленькими сюжетами — целая жизнь. Так давно живу и много всякого со мной происходило, что и сочинять не надо. Я рассказываю и играю про себя. Четвертый сезон «Счастливые дни» — аншлаги! И до сих пор у меня и волнение, и пульсация в сердце, и неверие, что такое могло случиться.

Но основа — правда, сюжеты из моей жизни: в «Счастливых днях» я вспоминаю о встречах с великими людьми эпохи, а в «Шикарной жизни» играю собственные сюжеты — как рос, расцветал, взлетал, падал. «Дни» — это конкретное слово. А «жизнь» — общее. Хорошо, что не сладкая неделька.

— Там как будто вся ваша жизнь. Но что-то же вы не включили в спектакль, оставили за скобками?

— Ну… не включил, как в детстве хотел покончить жизнь самоубийством. Не рассказывал тебе?

— Детский суицид? Нет.

— Что ты!!! Я поругался с родителями и решил умереть. Выпил две таблетки снотворного — думал, что для смерти хватит. А почему обиделся? Потому что не по-моему вышло. И я представлял: когда умру, они без меня станут плакать, жить не смогут, умрут, и я таким образом накажу их. Короче, выпил я эти таблетки и забыл про них. А тут меня ребята в кино позвали, я, конечно, пошел. Смотрю фильм и не понимаю, что так спать хочу, прям засыпаю, валюсь со стула. Ну и бегом домой — сутки проспал.

И я понял, что ребенок настолько эгоистичен, что живет вне закона, вне правил. Он — центр земли, пуп ее. И тут не зависит, какая семья. Избалованные орут, ногами дрыгают, валяются на земле, как падучие, а в простых семьях уходят в агрессию, в подвалы, убегают из дома.

— Обожаю слушать ваши истории. А есть из юности и не про сведение счетов с жизнью?

— Как я поступал в актеры. Я сдал экзамены и в Щуку, и в ГИТИС, но не знал, куда меня возьмут. А тут мне ребята-старшекурсники шепнули, будто Всеволод Порфирьевич Остальский, который видел меня на турах, сказал, что точно возьмет меня. Но надо было еще сдать экзамены, а я, представь, сочинение на «двойку» написал.

— Тему помните?

— Две темы было: одна — образ Евгения Онегина в романе Пушкина и другая — свободная: «Вершина, которую я покорил». 27 ребят взяли свободную, а я решил, раз почти все про «вершину» будут писать, соригинальничаю и напишу про Онегина. Ну и написал, что он хлыщ, негодяй, мерзавец. Танька Ларина полюбила его всей душой, а он ее бросил, пренебрег. Когда еще в школе учился, нам учительница дала задание продолжить недописанный роман «Евгений Онегин». И я продолжил: Татьяна вышла замуж за генерала, у нее родилось двое детей, но они были похожи почему-то на Онегина.

— Представляю реакцию комиссии…

— Что ты, шок был! «Единицу» хотели поставить, но Остальский сказал им, что я ему нужен, поэтому: «Поставьте ему «тройку». Поставили. Зато историю и литературу сдал на «пятерки». Я все ответил, но одна преподавательница спросила меня: «Что роднит Пушкина и Мольера?» Я даже испугался и честно признался: «А мы Мольера в школе не проходили». А она: «Правильно. Это на первом курсе у вас будет».

Не надо бояться этой парочки

— У вас с годами произошла переоценка людей, отношений?

— Переоценка у меня происходит сиюминутно, исходя из времени, места и поступка человека. Если я тебя любил, но вдруг узнаю или слышу, или вижу что-то другое по отношению к себе, я тебя расценивать буду уже по-другому. И не то что ты для меня — результат прожитой жизни, ты — результат поступка.

— Но разве не имеет значения, что с человеком вас связывают годы и вообще с годами надо быть снисходительнее, мудрее, что ли?

— Я не могу.

— Значит ли это, что вы не умеете прощать?

— А как прощать? Память должна прощать, а она не уходит. Человек должен прощать, когда освобождается от беды, от горя, когда рана заживает. Как можно простить то, что помнишь. Но… Дружишь, знаешь человека, делишься с ним сокровенным, любишь, в конце концов, и вдруг… Человек вдруг сокрушает меня неким поступком, которого я не ожидал, который меня расстроил, испугал. Я тебя знаю сорок лет, но в эту минуту я поменял о тебе впечатление. И чем старше я становлюсь, тем легче я это делаю. Потому что нести за собой все прощения, благородство ни к чему. Нет времени на эти компромиссы.

— Может быть, вы слишком строго судите людей?

— Может быть. Но я не заслужил перемен по отношению к себе. Зачем я это должен терпеть, если ты меня не терпишь? Если уж говорить о прощении и меняется ли мое отношение к кому-то или к чему-то, добавлю: одного начинаю награждать своей благодарностью, а с другим расстаюсь и ни о чем не жалею. За последние годы я расстался с целым рядом людей, которых считал не только близкими, но и друзьями.

— Но послушайте, так можно остаться одному. Не пугает?

— Не останешься. А если ты на старости лет останешься один, ничего страшного. В старости быть в одиночестве привычно. Мы не знаем, когда придет старость, что мы постарели, во-первых. А во-вторых, что чувствует сама старость? Блеск и пепел. «Здравствуйте, я смерть!» — «Какая такая смерть? Не знаю». Или: «Здравствуйте, я старость» — «Что за старость? Не ведаю». Это же счастье — не знать про старость и смерть, а стало быть, не бояться этой парочки.

Я тебе больше скажу, я сейчас начинаю внушать себе, что старость — это пятое время года, о котором никто ничего не знает — ни один ученый. Более того, это пятое время года индивидуально внутри каждого, свое собственное. И в твоей старости не будет посторонних, только ты это ощутишь или не ощутишь, поймешь или не поймешь, почувствуешь или не почувствуешь.

Со старостью от тебя начинают уходить привычки. Ты не можешь бежать стометровку, нельзя есть шоколадные конфеты, потому что у тебя диабет, и какие-то болезни сигнализируют, что тебе можно, а чего нельзя.

— Есть сигналы?

— Пока не чувствую. Я ругаюсь на свои мозги — моя башка живет в отрыве от тела. Наш разум живет молодостью всю жизнь, а ноги уже спотыкаются, все скрипит, ноет… А в голове молодость. Нет ощущения старости физической — только признание, что я постарел. Вот я сижу перед тобой, знаю, что мне 75. Но только живу я не в этом возрасте: 75 — это не я. Мы даже не соглашаемся с тем, что всё позади и немного осталось. Как это немного? Нет, у меня все будет по-другому, по-моему. Знаешь, природа нас наказала: наша башка живет не с кем-то, а с чем-то другим. Поэтому, когда я говорю о старости, это все кокетство. В этом тоже есть протест — я еще не старый, я еще могу, меня не догнать.

Это мой привет Венечке Ерофееву

— Виктор Иванович, вы ведь пишете стихи, и давно. А стихов не пишет тот, кто не любил. Вот я спросила.

— Да уж, вывернула. Пишу не для печати — это просто мои порывы. И если уж говорить о личном, о моей влюбленности, открою секрет и в который раз скажу: любовь-то была, и много было любви. Когда-нибудь, когда я превращусь в дряблую мошонку, может быть, я про это расскажу. А пока пусть оно останется личным, потаенным.

Я хочу под хмельком карнавалить,По коленке фокстрот барабанить.И далекую мать вспоминать.И близкую талию взять.Не важны ее ножка и кожаЛишь на маму была бы похожа.Мы покружим слегка, поквадратим,В обхождении с ней буду я аккуратен.Хулиганское что-то я ей нашепчу,А потом на весь зал о любви прокричу.По коленке пусть друг барабанит,Вот Витек фокстрот карнавалит.И, быть может, до самого загсаПрошуршит крепдешином из танца.

Много лет я писал поэму. Много лет она валяется в столе, я ее вытащу, напишу четверостишие, опять тетрадочку спрячу. И вдруг летом понял, что завершаю. Открою только маленький секрет — название искал. По-дружески скажу, это мой привет Венечке Ерофееву. У него есть произведение «Москва — Петушки», это на перепутье в Орехово-Зуево. И вдруг я понял, что вслед за Венечкой могу поговорить об этой железной дороге в стихах. И сейчас я ее чищу, убираю какие-то повторы, нелепости, но горжусь, что сотворил. Я сестре читал — ей понравилось, и тебе, может быть, немного почитаю. Она у меня будет называться «124» — столько километров от Москвы до Петушков.

Знаешь, Марин, у меня очень хорошее настроение. Я люблю жизнь, люблю погоду. Мне нравится встречаться с такими людьми, как ты. Я так долго мечтал о шикарной жизни, что давно уже привык к той, какой живу. А живу я очень интересно. И не боюсь распахиваться, открываться, рассказывать про себя даже плохие вещи. 75 лет... ну что ж. А еще можно сказать — к восьмидесяти. Или без двадцати пяти сто.