Одного он не понимал — равнодушия к судьбе земли: жизнь и смерть председателя колхоза «Искра» Вильчковского

17 сентября 1939 года — знаковый день в белорусской истории. Не просто дата, объединившая народ территориально и ментально, а веха, изменившая судьбы миллионов людей. Граница, проходившая всего в 40 километрах от Минска, разделяла не только белорусов. Это был раздел между БССР, движущейся по пути новой общественной модели, и Польской республикой, остававшейся верной давним устоям. Объединение двух социальных стандартов не могло пройти без последствий. Западнобелорусским крестьянам, воспитанным в частнособственнических условиях, после осени 1939‑го необходимо было перестроить мышление на колхозный лад и коллективный труд. Реальность нового бытия после сотен лет обособленности и зависимости от помещиков требовала коренной ломки сознания. Изменить настройки в головах оказывалось порой куда сложнее, чем принять политические перемены. Отголоски этих событий, приправленные горьким военным лихолетьем, ощущались в разной степени болезненно еще не один десяток лет.

«27 ноября 1964 года при исполнении служебных обязанностей трагически погиб депутат Верховного Совета БССР, член ревизионной комиссии Брестской сельской областной партийной организации, председатель колхоза «Искра» Барановичского района Богуслав Богданович Вильчковский».

У неискушенного читателя подобные строки официального некролога, опубликованного на страницах нашей газеты, вне сомнения, вызовут обостренное чувство недосказанности. Так что все-таки случилось «при исполнении служебных обязанностей» с председателем передового в республике колхоза? Несчастный случай во время полевых работ, происшествие на мехдворе или, может, коллизия на дороге? Профессия хлебороба сугубо мирная, в голове не укладываются иные, криминальные варианты. Тем не менее по республике поползли тревожные слухи… Председателя убили!

Из заключения судебно-медицинской экспертизы: «...Огнестрельное пулевое ранение левой половины грудной клетки… Выстрел произведен с небольшого расстояния крупнокалиберной пулей... Смерть Вильчковского относится к категории насильственной... Спасти жизнь было невозможно...»

В 1960‑х о колхозе «Искра» заговорили сначала на областном, а потом и на республиканском уровне. В 1964 году в мартовском репортаже с совещания передовиков сельского хозяйства Брестской области «Сельская газета» выделила именно выступление молодого председателя Богуслава Вильчковского: «Еще не так давно наше хозяйство было одним из отстающих. Достаточно вспомнить, что в 1958 году на 100 гектаров сельхозугодий у нас было 16 голов крупного рогатого скота, в том числе 8 коров. Урожаи собирали настолько низкие, что в среднем гектар давал не более 5 — 6 кормовых единиц. Прошло только пять лет, и картина стала совсем иной… Собственные корма позволяют нам сейчас держать 38 голов крупного рогатого скота, в том числе 24,5 коровы на сто гектаров сельхозугодий. В прошлом году наше хозяйство произвело 509 центнеров молока на сто гектаров земли. Нынче будет получено по 650, а в будущем году — по 900 центнеров».

В те годы основным показателем молочно-товарной эффективности считались не валовые надои, а производство молока на сто гектаров сельхозугодий (центнеров). В условиях собственного обеспечения кормами логика в таком подходе очевидна. Содержать скот, который не сможешь прокормить, не возьмется ни один разумный председатель. Хозяйская жилка Вильчковского проявила себя во всей красе. «Искра» под его руководством по молочным достижениям уверенно входила в десятку лучших колхозов республики, а по Брестской области вообще возглавляла почетный список.

В хозяйстве наладили племенную работу, ввели искусственное осеменение — по тем временам редкое дело! В итоге, выступая на совещании передовиков области, Вильчковский с гордостью отмечал, что дойное стадо формируется за счет собственного воспроизводства. И уже несколько лет в колхозе получают от ста голов по сто телят, а за последние годы даже более ста.

Именно в те годы нередко можно было услышать в округе:

— Молодец, Богданыч! Вот это хозяин!

«Он будто сто лет вынашивал, шлифовал план подхода к своей земле и, когда получил право претворить его в жизнь, взялся за него спокойно, уверенно. Одного он только не понимал — равнодушия к судьбе земли. Он был не такой. Это стремился привить и другим: беспокойство за колхоз, за его будущее», — писал корреспондент «Сельской газеты», вспоминая свое общение с Вильчковским.

Казалось бы, родословный помещик — 90 десятин земли причиталось «за польскiм часам» Богуславу в наследство от отца и деда, а думал Вильчковский значительно шире собственного надела. Отмечали это люди, подметил и корреспондент: «Собираясь в новую дорогу, я невольно обратил внимание на «помещичьи хоромы». Посеревшую от времени пятистенку обступили со всех сторон клены и вязы. Среди них — погребок, сарай. Часть дома почему-то недостроена. Спрашиваю у Вильчковского: в чем дело?

— А-а, — махнул он рукой. — Все как-то недосуг... И без того дел хватает... Решили все общественные постройки перестроить, вот где забот! Теперь будем все строить капитально. Видели наш новый коровник?.. Хорош!»

И новый коровник, и активная заинтересованность Вильчковского в подъеме вверенного хозяйства в ущерб личным интересам стимулировали колхозников на усердный труд.

«Не нравилось это в нем поначалу десятку бывших единоличников.

А потом лишь одному, затаившему злобу на всю свою жалкую жизнь, зверю, нажавшему в тот вечер спусковой крючок припрятанного ружья…» — констатировал корреспондент «СГ». «Круто берешь, председатель…» Не принято было в те годы публично развивать тему единоличников, еще остававшихся среди сельчан. Земельные наделы подсобных хозяйств не раз вызывали пересуды и столкновения с интересами колхоза. За четверть века, прошедшую с памятного сентября 1939‑го, многое переменилось на этих землях. Война также наложила свой тяжелый отпечаток на мировосприятие, взаимоотношения, биографии. Далеко не все местные жители, подобно юному Богуславу Вильчковскому, активно помогали партизанам, некоторые скрывались в лесах, уклонялись от призыва в наступавшую Красную армию. Вернулись в родные деревни лишь после окончания войны. С этими людьми тоже надо было жить, строить новые личные и производственные отношения.

Организация колхозов и совхозов в Западной Беларуси, давно завершившаяся на бумаге, на местах не раз сталкивалась с пережитками польских времен. Неторопливо шли первые послевоенные годы и в «Искре». Крутые холмы, на лошади с плугом и не взберешься, внизу пески, подзол, болотца, кустарники. И не волновало это особенно никого: пять-шесть центнеров зерна с гектара было здесь «законно». Тем временем частные подворья позволяли сельчанам реализовывать выращенное на рынках, свой прибыток давала охота, кто-то нелегально промышлял самогоноварением…

На фоне обширных реформ сельского хозяйства — анахронизм. Но именно в этой почве до поры затаились семена разыгравшейся трагедии. Следователям приходилось ворошить людские обиды, произраставшие из давних политических и имущественных споров. Разбирая подробности убийства Вильчковского, корреспондент всесоюзной газеты «Труд», получивший возможность ознакомиться с материалами уголовного дела, представил портреты некоторых фигурантов: «Братья Рыло — Константин и Яков — вызывали подозрение. После окончания войны они примыкали к кулацкой группировке. Константин еще тогда сказал:

— Если я узнаю о принадлежности Вильчковского к коммунизму, то уничтожу его и всю его семью...»

В одной из анонимок, найденных в правлении, говорилось, что Вильчковский никому не дает жить, действует незаконно, а заканчивалось все прямой угрозой: «Тов. председатель! Подумайте над этим вопросом...»

Следователи установили, что письмо было написано семьей Полулех. Начали разбираться. Отец семейства Иосиф Михайлович в годы войны уклонился от службы в армии. Вернулся в село после того, как вышел указ об амнистии дезертиров. Стал заниматься охотничьим промыслом. Знали его как отличного стрелка. Затем вступил в колхоз. Но, будучи садоводом, гнал самогонку и никого не признавал. Под стать мужу и жена. Числилась звеньевой, но занималась приписками, оскорбляла колхозников. Пришлось и ее снять с работы.

Колхоз для сельчан, подобных Полулехам, служил щитом, которым прикрывали свои личные интересы. Раз за разом искали повод использовать общественные земли для личной наживы. Работали не щадя сил, только не в колхозе, а на своем приусадебном участке. Однако жить обособленно, как при панах, замкнувшись в свои «загроды», становилось все сложнее.

Вильчковский беспощадно боролся с пьянством, которое наносило ощутимый вред хозяйству. А Полулех и еще один сельчанин Николай Зенько активно гнали самогон, спаивали колхозников. По настоянию председателя у Зенько конфисковали аппарат. Удар по одной из доходных статей был ощутимый. По воспоминаниям очевидцев, Зенько не таил злобы:

— Круто берешь, председатель, как бы чего не вышло.

Не менее показательной в моральном облике Зенько оказалась и история с саженцами для колхозного сада. Как опытный садовод, он вызвался их вырастить. Отвели участок. Разбили плодопитомник. А когда саженцы выросли, Зенько их продал. На логичное предложение Вильчковского внести деньги в колхозную кассу Зенько возмутился: какие, мол, деньги?..

Тем временем обострялись земельные вопросы. На рубеже 50‑х — 60‑х годов ХХ века сельская молодежь активно двинулась в города. Сокращение числа рабочих рук в семьях обязывало к пересмотру размеров приусадебных участков сельчан. В бывшей Западной Беларуси, где еще были свежи в памяти пусть не по-помещичьи обширные, но все-таки собственные наделы, подобные шаги воспринимались весьма болезненно. Вильчковскому приходилось принимать непопулярные меры в отношении некоторых земляков, не желавших мириться с реальностью. Зенько, например, зная, что земля ему не принадлежит, весной тем не менее завез навоз и нанял единоличника Говора на распашку. Колхоз же использовал землю по своему назначению.

Вспоминая этот инцидент на следствии, Говор свидетельствовал слова Зенько в адрес Вильчковского: «Сколько буду жить, столько буду мстить». Ружье против преступника Следователи долго распутывали клубок личных обид к принципиальному председателю. Рыло, Полулех, Зенько… Кто из них нажал курок в тот ноябрьский вечер? Собранных улик было недостаточно. Были подозрения — не было доказательств. Была стреляная гильза — не было ружья. Вокруг обнаружения орудия убийства и строилась охота за преступником. Помогла хитрость. На очередной допрос Зенько принесли ружье, похожее на его личное, заявленное как украденное. Оружие упаковали в бумагу и положили на столик, стоявший в стороне. Зенько сидел перед следователем и тревожно всматривался в этот сверток. Потом вскочил. Схватил ружье… И тяжело опустился на стул. У него сложилось впечатление, что ружье нашли.

— Я отомстил ему… — выкрикнул Зенько и начал давать показания.

Перед следователем предстал уже не обиженный крестьянин, а циничный, хладнокровный бандит, подобный тем негодяям, что таились в послевоенных лесах от советской власти. Зенько готовил преступление несколько лет. Инсценировал кражу ружья. Устраивал лесные засады на Вильчковского, но все что-то мешало…

Роковой выстрел в ноябре 1964 года шокировал республику — дикий отголосок личной неприязни на фоне исторических преобразований. Злой, мстительный Зенько даже спустя четверть века так и остался замкнутый в своем огороде. Суд приговорил убийцу к высшей мере наказания.

* * *

О 36‑летнем Вильчковском осталась добрая память. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 марта 1966 года за достигнутые успехи в развитии животноводства, увеличении производства и заготовок мяса, молока, яиц, шерсти и другой продукции Вильчковскому Богуславу Богдановичу присвоено звание Героя Социалистического Труда (посмертно). Колхоз «Искра» переименовали в честь погибшего председателя, его фамилию носит одна из центральных улиц в Барановичах, а в середине 70‑х годов «Сельская газета» учредила приз передовикам жатвы имени Вильчковского. Время непременно расставляет нужные акценты. Ведь дела — лучший памятник человеку.