Черное солнце не Тихого дона: российско-китайская команда переосмыслила Шолохова на сцене

Три русские книги популярны в Китае

Постановку в театре Евгения Миронова по русскому роману-эпопее осуществила российско-китайская команда, где на первых позициях представители азиатской нации: один режиссер — Моу Сэнь из Пекина (на родине его называют лидером современного китайского театра), другой — Мурат Абулкатинов плюс драматург Ильгиз Зайниев, оба из Казани. Их совместное прочтение культового романа оказалось совершенно неожиданным.

Кстати, в Китае три русских романа много лет держатся в топе самых популярных: «Евгений Онегин» Пушкина, «Тихий Дон» Шолохова в трех томах и «Как закалялась сталь» Островского в девяти главах. Два последних написаны с небольшой разницей в конце 20-х — начале 30-х годов прошлого века, и каждый из авторов был свидетелем и даже участником тех судьбоносных событий в жизни страны. А значит, они сильны правдой, которой на сцене надо соответствовать. Тем более что есть две эталонные работы с шолоховским текстом — трехсерийный фильм Сергея Герасимова 1958 года и восьмичасовой спектакль Григория Козлова 2014-го, в его театре «Мастерская» в Санкт-Петербурге. В Китае, кстати, эту постановку хорошо знают: ее трижды возили туда на гастроли.

«Тихий Дон» вместил в себя десять лет (с 1912-го по 1922-й) жизни России, переживавшей глобальные потрясения: Первую мировую войну, революцию и Гражданскую войну. Жуткий замес судеб и катастрофа, глобальный разлом, где слово «ад» — ключевое и для истории страны, и для частной жизни. Поэтому подход к работе над романом в Театре Наций был основательным. С целью погружения в атмосферу и быт героев Шолохова в станицу Вешенская, где жил и работал классик, выезжала творческая экспедиция. Артисты работали с диалектологом из Института языкознания Академии наук. И три года в общей сложности шла работа над инсценировкой, в которой по ходу репетиций постановщики постоянно что-то корректировали.

В результате из эпохальной донской истории ушел ряд второстепенных сюжетных линий и персонажей. А описание природы и батальные сцены, переведенные на язык театра, стали яркими, пронзительными метафорами. Но главное — в инсценировке смещены акценты: социальные и политические пласты романа, с одной стороны, стали историческим контекстом жизни частной, а с другой — осветили ее трагическим светом.

Китайской акварелью живописуют русскую жизнь

Вид у «Тихого Дона» XXI века — строгий, аскетичный, почти что музейный, но современный. Сходство с музейным пространством добавляют белые рамы, которыми художники Синь Гэ и Анастасия Юдина графично, по периметру, подчеркнули порталы. Возле левого, чуть в глубине, стоит здоровенная, под два метра, каменная баба, идол или истукан, — точно древнее ископаемое, за века пережившее всех и вся.

По заднику — огромный экран с видеопроекциями, эмоционально дополняющими происходящее на сцене и акцентирующими кульминационные моменты — лаконично, но выразительно по образам (видеохудожник Александр Плахин). Светлое небо над донскими степями и самим Доном, которое вдруг перестает быть небом и работает, точно ненастроенный телек: все в черно-белой ряби помех и с белым шумом. Эту рябь сменяют грозовые тучи, а может, и следы орудийных выстрелов. В легкой сепии, как на старинных фотографиях, пейзажи. Стая черных ворон и светлые воды Дона, охотно принимающие чужую жизнь. Все продуманно, тонко, и свет (Евгений Гансбург) деликатно взаимодействует с видеоизображением, точно китайской акварелью живописует нам русскую жизнь.

Но удивительное дело — в рамку образцового искусства инсталляций умело вставлена вполне реалистичная картина жизни семьи Мелеховых: Пантелеймон Прокофьевич с супругой Василисой Ильиничной, их дети — дочь Дуняша да два сына, Петр с женой Дарьей и Григорий с женой Натальей, которая ему не люба, а люба жена чужая — Аксинья Астахова. В этом любовном треугольнике кипят страсти, разыгрываются драмы: попытка самоубийства Натальи, смерть ребенка Григория и Аксиньи от греховной связи. А тут вихрь социальных потрясений: одна война, революция, другая война… Как выжить в таком водовороте?

Достоверность в этой картине практически во всем: в костюмах со старинным кроем (но среди них не будет розовой рубахи Аксиньи, заправленной в юбку, не будет и в ярких цветах шлычки, схватывающей тугой узел ее волос, — цвета одежд у Анастасии Юдиной не броские, а как будто запыленные), в подлинном звуке казачьих песен (здесь они не просто фольклор, а хор, передающий нечто эпическое). Подлинность и в разговорах, где у всех вместо «е» или «и» — «я»: «сядло», «дяте», и только так — диалект станичников воспроизведен буквально и органично.

Но самое подлинное на этом полотне — проживание чувств, о котором в последние годы забыл наш театр, увлекшись формами (чужими, и крайне редко — собственного изобретения). Оно в «Тихом Доне» явлено сполна. Подлинность в актерской игре, и прежде всего у старших Мелеховых в исполнении Камиля Тукаева и Анастасии Светловой. Первый акт, безусловно, за Камилем: он тут — первая скрипка, за которой следуют остальные. Он и его Василиса — замечательная пара, в них есть та обаятельная и неспешная простота, за которой стоит высокий профессионализм. В их подробной игре читается даже прошлое, оставшееся за скобками инсценировки, но работа артистов позволяет воображению его легко дорисовать. Ну а в настоящем — родительская боль за судьбу детей, которых искорежит жестокое и яростное время. Сына Петра убьет Мишка Кошевой, который, не смутясь крови, сватается к Дуняше, благосклонной к убийце брата, — как такое пережить матери?.. Эту сцену Светлова проводит сдержанно, на внутреннем сломе, который способно пережить одно материнское сердце. Чтобы простить и благословить.

Любовный треугольник

А вот участники любовного треугольника. В нем — молодые и пока не звездные имена. В роли Григория Мелехова на сцене Театра Наций дебютировал актер Ярослав Медведев из «Сатирикона». После его ролей там (больше характерных, со сменой масок, или в стендапе) образ Григория для него — серьезный вызов. Но природный темперамент, музыкальность, присущая всякому южанину (родился на Украине, в Житомире), без сомнения, помогали ему в работе. Стройный, чубатый, отчаянный в любви и в бою. И он же — загнанный, одинокий, затравленный как зверь и новой властью, и жизнью, которую кроил по собственным лекалам и расплачивался за это по собственным счетам. Не хватило в нем разве что не внутреннего, а внешнего. Когда Григорий скидывает рубаху, подумала, что казак с такими мышцами, да еще и сам увечный, вряд ли вынес бы с поля боя раненого офицера и не рубился бы так лихо то за белых, то за красных.

Григорий меж двух женщин — венчанной с ним, но нелюбимой Натальей (Глафира Лебедева из театра Моссовета), на упругой щеке которой «дрожала от смущения и сдержанной улыбки неглубокая розовеющая ямка», и любимой Аксиньей (Марина Лебедева из «Современника») с ее полными, «бесстыдно-жадными губами», встретив которую на дороге, иной мужик «долго ошалело смотрел ей вслед». Впрочем, внешнего сходства актрис с шолоховскими героинями искать не стоит: да, не схожи они с оригиналом. Но их можно сравнить по внутренней силе, и тут мои предпочтения — на стороне исполнительницы роли Натальи, у которой эта сила не яркая, не напоказ. Она спрятана глубоко и переплавлена в мучительную борьбу с собой и обстоятельствами, которым ее чистота противится.

Вообще, актерский состав сильный, и хочется отметить работы Ивана Капорина (Михаил Кошевой), Анастасии Волынской (Дарья), Яна Латышева (Петр), Марии Денисовой (Дуняша), Леонида Тимцуника (дед Гришака, священник), Анатолия Григорьева (Степан Астахов).

Заплакала или замироточила?

Сочетание реализма и условности на сцене делает «Тихий Дон» более чем успешной постановкой. Кроме того, столь разной природы стили здесь не противоречат друг другу, а будто созданы один для другого. Реалистически решенные сцены одной деталью (стенографической ли, проекционной ли) в какой-то момент приобретают условный, метафорический характер.

Серо-черный песок, по которому ходят и бегают реальные люди, своей зыбкостью нарушает их внутреннее равновесие, и без того шаткое. Темный песок сыплется из пеленок, в которые Аксинья завернула умершую от скарлатины дочь, их общую с Григорием. Деревянный стол, за которым только что сидели Мелеховы, становится пьедесталом для новой власти на Дону, и он же — смертным ложем. Алое полотнище, вспыхнувшее поверх всего экрана в конце второго акта, резко нарушает спокойную цветовую гамму спектакля, одновременно работая символом революции и свергнутой царской власти, под которым гибнет прежняя жизнь в лице деда Гришаки.

Смерти в «Тихом Доне» решены посредством песка, белого холодного света, видеопроекции. На экране над головой Дарьи, опостылевшей самой себе от непотребной жизни и потому решившей покончить с собой, смыкаются волны Дона, сложенные, в свою очередь, из силуэтов мужских торсов…

Наконец, каменная баба с грубым тяжелым телом, три акта безучастно взиравшая на все, что вытворяли люди с собой и другими, вдруг заплачет. Или замироточит? По каменной щеке ее медленно потечет скупая слеза.

Такая эмоциональная точка для и без того пронзительного финала может показаться излишней, но без этой метафоры тотального одиночества человека и вселенской скорби по нему «Тихий Дон» теперь трудно представить. Воистину библейская история вышла.

А зритель четыре часа всматривается и вслушивается в историю более чем столетней давности, как будто она его напрямую касается, и ищет в ней ответы. Точнее, один и главный: как выжить в мире, который сегодня, как и сто лет назад, испытывает человека на прочность — прокси-войнами, технологично подготовленными революциями, космосом, поставленным на службу войне, большими деньгами и большой ложью? Как?..