Старость или особость? Что является ценностью для коллекционера книг

На Радио Наука в свежем выпуске авторской программы Андрея Трушникова «Говорящие» гостем стал коллекционер, кандидат философских наук Андрей Лавров. «МК. Челябинск» публикует один из фрагментов этой беседы, запись которой состоялось на площадке музея-заповедника “Аркаим”.

В ожидании взлета

— Андрей Геннадьевич, вас все в кадре привыкли видеть как политолога, который анализирует всякого рода события. Но кроме того, вы же коллекционер всякого рода издательского добра. Я бы не стал говорить, что вы коллекционер просто книг, потому что в доме видел и старые журналы, и старые газеты, и открытки.

— Как у Умберто Эко все. Для меня образец его библиотека — увитая, абсолютно огромная. Причём он-то ведь желтую прессу всю коллекционировал и подобное.

— Но все-таки о коллекционировании книг. Книга как коллекционный предмет, насколько это сегодня популярная история или она уже забыта на антресоли?

— На самом деле, сейчас один из самых сильных спадов с момента, когда я начинал собирать книги. В восьмидесятые, девяностые годы для нас вообще книга была чем-то совершенно другим. Это не было просто коллекционирование книг. Это было источником информации. Я лично понимал, что больше нигде не найду ту или иную книгу, например, Лазарева, Лосева или Бердяева. Они не издавались в СССР. Отсюда у меня изначально было обращение к поиску дореволюционных книг. Нынешние поколения не хотят забивать книгами квартиру, им нужно пустое пространство. Я понимаю это прекрасно, и в данном случае здесь нет никакого осуждения, это просто другой способ жизни.

— То есть ты покупал и приобретал эту книгу не потому, что там дата была далекая написана да малый тираж и у нее потрепана обложка, а потому, что там фамилия конкретная и текст?

— Совершенно верно. Нужно было тогда, чего не издавали. У нас же существовали фильтры. Многое на русском языке после революции не издавалось.

— Но любой спад, как правило, всегда заканчивается новым подъемом, конечно, если не происходит полная гибель. Где-то в обозримом будущем мы увидим взлет интереса к книжным коллекциям?

— Он переродится, другую форму примет. Знаешь, я не хочу пафосно говорить, но это может быть похоже на коллекционирование трубок, допустим. Каждую трубку ты берешь и вспоминаешь, кто ее брал в руки, ты это прямо представляешь, с кем она рядом была или могла быть. И с книгами также. У меня есть томик маленький. Он издан в Голландии в 1694 году. И я понимаю, что Пётр Первый мог купить себе ее там даже, имел такую возможность.

Запрещенная ценность

— Кстати, что чувствуешь, когда держишь книгу, которая издана в 1694 году? Трепет?

— Да, немножко. Я ее беру в руки с благоговением. Хотя это даже не трепет. Просто хочу усесться в кресло спокойно, склониться с лупой над ней.

— Для коллекционера ценность книги чем определяется? Как обыватель я могу разве что сказать, что, скорее всего, тираж имеет значение, издатель, год издания...

— Еще запрет на нее, например, делает книгу ценной. У меня есть несколько книг, которые в царской России были запрещены. И они сразу считаются интересными. Книга с автографами или с надписями автора для коллекционеров имеет значение, уникальная ситуация, в которой она издавалась. Был учебник такой, «Серая лошадь» назывался, все философы советского времени по нему учились. Сейчас он даже близко не может быть полезен как учебник, время ушло. Но при этом один из томов его стоит каких-то безумных денег. Знаешь, почему? Этот том, посвящённый немецкой классической философии, вышел в начале лета сорок первого года. У него не историческая ценность, а, скажем, ценность момента.

Редкость имеет значение. Это как в филателии бывает, когда весь тираж уничтожили, и осталось всего две марки. Поэтому они считаются ценностью. То же самое произошло со сборником «Из глубины». В нем и Ильин, и все наши философы были собраны. Большевики пришли, возмутились, авторов на пароход и отправили, а тираж уничтожили.

Некоторые следы бытования также делают книгу ценной, или какие-то ее особенности. У меня есть первый учебник по философии в России. Он издан в 18 веке при Государыне Екатерине Великой. А вот для кого книга написана — «Для Государя-цесаревича Великого князя Павла Петровича». На самом деле с научной точки зрения, по содержанию особенной ценности эта книга не представляет, это, в общем-то, перевод одной из протестантских книг из числа морализаторских. Здесь самое интересное другое. Тогда делали картон для обложек из того, что ранее было не продано, на складах пылилось, просто прессовали старые книжки и делали из них картон. Так вот на обложке этой книги запрессовано нечто уникальное — первая страница первой оды Ломоносова на восшествие Елизаветы. Этот лист стоит дороже, чем вся книга.