Стас Намин: «Я забыл про рок-н-ролл и слава Богу!»

Юбилейный год человек-легенда провел, надо заметить, очень плодотворно – впрочем, как и все предыдущие годы. А концерт группы «Цветы» в ливерпульском клубе Cavern Club (о чем подробно рассказывала «ЗД») – «битловской» альма-матер и главном «храме музыки» для всех рокеров мира - стал настоящим чудом и для зрителей, и для музыкантов, как и по-настоящему юбилейным подарком мэтру. Можно сказать, что этим концертом был символически замкнут логический круг в том большом деле, которому мэтр посвятил свою жизнь.

Между первой группой, собранной еще в 60-е годы прошлого века в Суворовском училище, и современными проектами Стас Намин разложил впечатляющий арт-пасьянс из самых разных жанров, стилей и направлений. Музыкант, композитор, продюсер, художник, фотограф, режиссер. Возможно, есть что-то еще, о чем мало кто знает.

Даже его еженедельник чем-то напоминает арт-объект. Страницы не только плотно исписаны, но дополнены наклейками и пестрят иногда причудливыми рукописными шрифтами. В его библиотеке эти еженедельники заполнили за долгие годы бурной и плодотворной деятельности длинную полку – бесценные фолианты рок-хроник и не только рок...

Кабинет Намина щедро наполнен фотографиями его большой семьи, ликами поп-рок-знаменитостей - его друзей, и самыми разными артефактами, привезенными из разных частей света. Прибавьте к этому репутацию одного из тех, кто начинал русский рок, устроил в начале 80-х нечто похожее на Вудсток в столице тогда еще советской Армении (о чем недавно мы также вспоминали на «ЗД»), наконец замутил в 1989 году супер-звездный «Фестиваль мира» с немыслимыми для того времени в советской реальности «монстрами рока» - от Оззи Осборна до Mötley Crüe, с чего, началась, к сожалению, не очень долгая эра местной вольной гастрольной жизни, и получится ситуация, в которой крайней трудно проявить самоиронию. Впрочем, сердитые моралите относятся к тому, в чем юбиляр не преуспел, и об этом вовсе не сожалеет.

Таким людям, безусловно, есть что рассказать и есть что вспомнить. В канун своего 75-летия Стас Намин рассказывает и вспоминает в юбилейном интервью «ЗД».

— Вы по-прежнему ведете очень интенсивный образ жизни. Много проектов - и музыкальных, и театральных, и изобразительных. Не возникает ли порою мысль: не слишком ли много я работаю?

— Работа в моем случае — это что-то относительное. Моя жизнь сложилась так, что я никогда не работал. Вообще. В том смысле, что был обязан что-то делать. Я все время работаю в кайф, в свое собственное удовольствие. И сейчас так же. А сколько я работаю — даже не задумываюсь. Но я увлекаюсь, и это занимает у меня огромное количество времени. Какой здесь минус? Нет начальников, и не у кого отпроситься на выходной.

— Наверняка, упомянутый вами «кайф» образца 1967-го или 1969-го года отличается от кайфа Стаса Намина образца 2026-го? Тот кайф приносили, видимо, выступления на сцене?

— Даже не обязательно на сцене. Просто в общем рок-н-ролл, рок-музыка была для меня тогда своеобразным окном в свободу.

— Она по-прежнему в кайф?

— Сейчас? Нет, конечно. Я забыл про это, слава Богу. Сейчас я получаю кайф, прежде всего, от жизни. От людей - близких, друзей, от тех, кого я уважаю, с которыми общаюсь… Жизнь для меня первична, искусство вторично. Иногда говорят: «Я за искусство готов пожертвовать чем угодно!». А я ради искусства не готов пожертвовать ничем.

— Тем не менее, искусство продолжает остава ться вашим основным родом занятий. Во времена вашего детства и юности творчество и, в частности, музыка, однако, редко рассматривались как способ зарабатывать на жизнь…

— Изначально мама хотела мне дать классическое музыкальное образование. Она закончила Консерваторию, у нас в гостях были многие серьезные музыканты, а моим первым учителем был Арно Бабаджанян (армянский композитор из обоймы советских классиков, - прим. «ЗД»). Он пытался мне привить любовь к симфонической музыке, но рок-н-ролл победил. У папы был катушечный магнитофон, на котором он любил слушать Окуджаву и рок-н-ролл - Литтл Ричарда, Элвиса Пресли. Потом, когда я пошел в Суворовское училище и, уже зная старый рок-н-ролл, услышал The Beatles, и рок-музыка стала моим серьезным увлечением

— Можно ли считать невероятным везением, что ваш ансамбль, созданный еще в студенческие времена, получил возможность записаться на фирме «Мелодия»?

— Эту возможность получили три студенческих ансамбля: «Лингва» из института иностранных языков и две группы из МГУ - «Трио Линник» и мы. Все три группы стали лауреатами студенческого фестиваля во Дворце спорта «Лужники». И «Цветы», так же, как и другие, получили право записать маленькую гибкую пластиночку. Но ни мы, ни фирма «Мелодия» даже представить не могли, что будет продан тираж в семь миллионов. И когда получилось так, что мы стали супер-популярными, Московская областная филармония нас, конечно, вытащила в профессиональную советскую концертную систему, приняла на работу и отправила на гастроли. С осени 1974-го в течение полугода мы отработали бешеное количество концертов. По четыре-пять в день. Можете себе представить? Зимой - дворцы спорта, в теплое время - стадионы.

— Наверное, это одно из чудес советской системы управления культурой. Музыканты запрещены на радио и телевидении, но на их песнях это самое запрещающее государство очень неплохо зарабатывает руками своих агентов - фирмы «Мелодия», филармониями, выпускаются миньоны, идет гастрольный чес. У вас - всесоюзная популярность, у государства – «мильёны» в закромах…

— Ну, кое-что от этих «мильёнов» нам перепадало, все-таки. Нас, как молодых, не тарифицировали и мы получали меньше всех в стране, но на стадионах у нас была двойная ставка, каждый музыкант получал за концерт одиннадцать рублей. С учетом количества концертов выходили приличные деньги. Но условия были просто страшные. Двадцать пять дней в месяц мы выступали по 4-5 концертов ежедневно, а ночью переезд в другой город, бытовой комфорт нулевой (если кто помнит, что представляли из себя советские гостиницы), аппаратура — никакая. В какой-то момент у нас просто не осталось сил, и мы восстали. Пришли в филармонию и сказали, что больше так не можем, и если нам не изменят график, то мы уходим. Они говорят: хорошо, уходите, только подпишите заявление. Мы подписали. И выяснилось, что я, Саша Слизунов и Костя Никольский, подписав заявление, ушли из ансамбля и остались на улице … а название «Цветы» и формально ансамбль остался в филармонии. Это же, мол, «государственный коллектив», его концерты стоят в графике. Ну, ушел какой-то музыкант - да и что страшного. Набрали других и поехали дальше. Но постепенно до министерства культуры дошло, что ансамбль «Цветы» не поет про советскую власть, записывает песни про какую-то звездочку («Звездочка моя ясная» - один из самых «громких» хитов 70-х, - прим. «ЗД»), в общем не «советский» коллектив. И они запретили название «Цветы» как пропаганду хиппи.

— Несмотря на запреты, вам все-таки удалось вернуться на рубеже 70-х – 80-х уже как Группа Стаса Намина и записать немало хитов, разошедшихся огромными тиражами – на тех же миньонах фирмы «Мелодия». Но в начале девяностых, уже после того, как «Цветы» на волне перестройки объездили полмира, вы сами остановили деятельность группы. Почему?

— Я увидел, что в стране начинается другая культура. Вообще все, что происходило в девяностых, это был, с моей точки зрения, серьезный удар по массовой культуре. Конечно, советская цензура убивала все живое, но, тем не менее, были некие критерии добра и зла, как в Голливуде, - во многом утрированные, но в 90-х в одночасье всё исчезло. Образовалась пустота и абсолютная вольница без каких-либо правил – вольница в самом вульгарном смысле слова. Я думаю, что все-таки свобода — это необходимость жизни цивилизованных людей, а если она попадает в руки «подворотни», то это уже не свобода, а скорее беспредел, убивающий культуру общества.

— А сейчас вы видите какие-то светлые моменты, или на динамику развития музыки по-прежнему смотрите с пессимизмом?

— Я не слежу за сегодняшней легкой музыкой. Но знаю хороших музыкантов, а есть просто великолепные, мирового класса. К примеру, лидер группы и вокалист «Парка Горького» Олег Изотов или виртуоз Роман Мирошниченко, ставший гитаристом 2026 года в мировом рейтинге. Если говорить про группы… Они тоже есть, но не в ТВ, а только в Интернете, но очень профессиональные. Но ведь рок-музыка — это не только музыканты, которые профессионально играют. Это - прежде всего самовыражение, жанр, который появился потому, что именно рок музыку выбрало общество как крик души послевоенной молодежи. Протест против мещанства, цинизма, против политического истеблишмента того времени. То есть они выступали против государства довольно жестко и откровенно, выражая мнение всего общества. Больше того, это мало кто у нас знает, но в Америке в свое время был черный список музыкантов, составленный ЦРУ. Туда попали и Пит Сигер, и Гари Белафонте и многие другие, а потом конечно и Джон Леннон, и Боб Диллан.

— Да уж: рок-музыка и черные списки, кажется, «вечные спутники друг друга», как пелось в одной песне. И не только в Америке. Наверное, советский рок из семидесятых и восьмидесятых тоже можно назвать криком души?

— Конечно. Я сейчас не говорю о том, кто хорошо играл, а кто не очень. Да, «Цветы», наверное, наиболее профессиональная группа из всех, которые были тогда. Но, когда мы говорим про самовыражение и крик души, то, конечно, имеем в виду и «Звуки Му», и «Калинов Мост», и «Аквариум», и «ДДТ», и «Машину Времени». В культуре страны и общества наша рок-музыка в семидесятых и восьмидесятых играла очень большую роль. Я не хочу ее сравнивать с западной, потому что с музыкальной точки зрения она, конечно, совсем другая и может быть не такая новаторская. Но для нас все это было очень серьезно.

— На ваш взгляд, сейчас такой крик души возможен?

— Я думаю, что рупор самовыражения из рок-музыки уже ушел. Он, наверное, возможен теперь, но скорее в Интернете, в других формах самовыражения. «Крик души» ведь может быть не только в музыке

— То есть время диктует форму такого крика?

— Думаю, да. Были времена, когда Андрей Вознесенский и Евгений Евтушенко могли на забитых народом стадионах стихи читать. А где сейчас поэзия? Кого она волнует? Массы сегодня не интересуются поэзией. Крик души, рупор самовыражения в свое время был и в театре, но сегодня и там нет больше того самого «рупора». Когда запрещали джаз, то под цензуру попадал даже не текст, а звук. Если ты звучишь так, значит протестуешь. «Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь», «От саксофона до ножа один шаг» - если кто забыл эти замечательные партийно-культурные кричалки-директивы…

— На ваш взгляд, рок-музыка как явление - это уже состоявшаяся конструкция, или с ней еще будет что-то происходить?

— Я думаю, что она закончилась, так же как джаз. Это не значит, что больше нет рок-музыки. Она есть, но это уже скорее поп-рок, то есть развлекательный жанр. Даже если она звучит как хэви-метал или хард-рок, никого это, как раньше, не волнует. Потому что там нет глубинного позыва, порыва, который был у Джона Леннона и у других серьезных ребят тех времен. Рок-музыка началась с The Beatles, The Rolling Stones, Led Zeppelin, Pink Floyd, и закончилась, с моей точки зрения, наверное, группой Nirvana.

— Если вспомнить ваши продюсерские проекты и группу «Парк Горького», как один из самых ярких, то здесь речь, скорее, идет о коммерческом потенциале, чем о крике души. Или мы ошибаемся?

— В «Парке Горького» никакого крика души никогда и не было. Это был мой продюсерский проект, целью которого было прорвать «железный занавес» в мировую популярность. Там самовыражение могло быть только от Николая Носкова, потому что он, честно говоря, единственный из всего первого состава, у кого от природы была и есть душа, сердце и настоящий талант. Остальные — хорошие инструменталисты, которые грамотно ему аккомпанировали. Профессионально играли.

— И какая была задача?

— Покорить Америку. В рок-музыке я сделал только два проекта с начала и до конца: «Цветы» и «Парк Горького». В Советском Союзе, в России, я, создав «Цветы» был, как бы, молодец среди овец. А когда попал на Запад, то в какой-то момент подумал: «Ну, я же учился на этой музыке, давай попробую свои силы, чем мы хуже, чем они?». И сделал экспортную команду, но это не была настоящая рок-музыка, как я ее понимаю, я тогда выбрал модный в то время глэм-рок – изначально коммерческий развлекательный жанр.

— То есть поставленное себе задание вы выполнили?

— Для себя, наверное, выполнил. Просто можно было сделать этот проект еще более успешным, и он бы существовал и по сей день, как успешно существуют «Бон Джови», «Мотли Крю» и другие команды в этом стиле. Если бы Белов не соблазнил музыкантов убежать и остаться в США и не развалил группу, то «Парк Горького» мог бы быть сейчас как Scorpions. Но местечковый менталитет – «украсть и убежать» - остановил серьезные потенции моего проекта. Жалко, конечно, времени, жалко силы, потраченных больших денег, но что случилось, то случилось. Проехали… я уже давно забыл эту грустную историю!

— А при желании и теоретически такое можно повторить сейчас?

— Нет. Ведь известно, что в ту же воду вступить два раза невозможно. Хотя, конечно, сегодняшний состав «Парка Горького» настолько сильный, что его стабильная карьера в мире на достойном уровне уже определена.

— В масштабном документальном фильме Free to Rock, который вы продюсировали, ясно прослеживается мысль о том, что рок — это выбор свободных людей. Вы по-прежнему уверены, что рок-музыка действительно меняет людей в лучшую сторону? Что она может останавливать войны?

— Это очень серьезный вопрос. Думаю, что сейчас не так, как раньше. Когда-то это было, рок играл огромную роль и на многое влиял. На войну во Вьетнаме, например. Рок-музыку власти боялись и поэтому запрещали, даже в Америке. А потом перестали запрещать, потому что она стала беззубой и не влияла более ни на что. Ее перебили развлекательной попсой. Ведь известно, что народ любит и желает прежде всего хлеба и зрелищ…

— Иногда создается впечатление, что, даже если человек в молодые годы слушает правильную музыку, она все-равно не дает ему своего рода морального иммунитета на дальнейшую жизнь. Впоследствии он может творить чудовищные вещи, идущие вразрез со всем, что в правильной музыке заложено…

— Это касается не только рок-музыки, но и любого искусства. Искусство может влиять на состояние твоей души, а может не влиять. Это же эфемерное влияние. Зависит от того, какая у человека душа и есть ли она вообще... Ты чувствуешь и что-то меняешь в себе, или чувствуешь и не меняешь, или вообще не чувствуешь. Вот о чем речь. В 70-х – 80-х рок-музыка в России говорила языком более жестким и смелым, чем любые искусства, которые здесь были - в театре сплошной эзопов язык, а группа «Телевизор» пела «мой папа — фашист» открытым текстом. И это, конечно, был реальный прорыв из существующей цензуры. А сейчас существует Интернет, где вообще всё, что хочешь, можно. С одной стороны, Интернет убрал совковую цензуру, а с другой - дал безудержную, беспредельную свободу, которая оказалась опасной для людей, у которых нет культуры. Свобода хороша тогда, когда ею пользуются люди с внутренней культурой, благородством и достоинством. А если свободу дают Шарикову, то мало не покажется. Что он там творил в квартире профессора Преображенского, помните?

— Успех в музыке и вообще в искусстве очень часто связан с везением, с хорошо сложившимися обстоятельствами. Вы считаете себя в жизни везучим человеком?

— Я довольно долго жил сказочной, романтической жизнью. Не уходили мои близкие, не было вообще серьезных конфликтов, вокруг меня не было скандалов и сплетен, никаких судебных конфликтов, никакого серьезного негатива по большому счету у меня в жизни не было. Наверное, можно сказать, что мне везло, так как где-то после семидесяти Бог решил испытать меня и посмотреть, на что меня хватит. Я вдруг увидел жизнь совсем с другой, очень неприглядной стороны. За три последних года вокруг меня произошло так много грязи и негатива, что хватило бы, наверное, на всю жизнь. Были и очень серьезные вещи, которые пережить оказалось очень трудно, и менее серьезные, но неприятные, так как сталкиваться с лживыми, грязными и циничными людьми - не большое удовольствие. Вдруг эта грязь полезла со всех сторон. Мое имя затягивали в какие-то публичные скандалы, хотя я никогда не был публичным человеком. Но в какой-то момент, я спокойно посмотрел на все со стороны и понял, что это, наверное, мне для чего-то надо было пройти и пережить. Ведь случайностей не бывает. Проанализировав детально всю свою жизнь, я пришел к выводу, что сегодня, даже после всего, что мне пришлось пережить и с чем столкнуться, у меня нет внутри никакой злости и ненависти. Внутри себя я не участвую во всем этом и всерьез даже не замечаю тот негатив, который пытается меня затянуть и спровоцировать. Я действительно по-настоящему счастлив с семьей, с друзьями, со всеми добрыми и достойными людьми, которые со мной работают и с которыми я общаюсь . Это дает мне силы, радость и любовь, которые я стараюсь передать в своем творчестве.

Есть письмо Эйнштейна к дочери, где он пишет, что в своей жизни успел доказать теорию относительности, но есть еще одна теория, которую он мог доказать, но не успел. Это теория вечности любви. Любовь – единственное, что вечно в жизни. Я с ним полностью согласен – люди уходят, а их любовь остается. Я искренне чувствую, что если у тебя, в сердце есть любовь, если ты отдаешь тепло и добро всем, кому они нужны, то это единственная ценность, которая существует. Все остальное эфемерно. Я стараюсь это делать через искусство, пытаюсь искать красоту, как-то субъективно ее формулировать. И это, с моей точки зрения, и есть смысл жизни.