Достоевский на старый лад

11 ноября исполнилось 205 лет со дня рождения Федора Достоевского, классика русской литературы, научившего человечество азам всемирной отзывчивости русского народа. И между тем — выражаясь евангельским языком — претерпевавшего неправедное злословие от многих поколений критиков и откровенных хейтеров, в интерпретации которых писатель становился «шовинистом» и «антисемитом». А между тем понятым до конца, верно истолкованным и изданным согласно воле автора, Федор Михайлович не был ни «при царе», ни во времена СССР. Об этом и многом другом корреспондент «МК» побеседовал с частым гостем на наших страницах, доктором филологических наук, профессором Литературного института им. Горького и МГИМО Иваном Есауловым.

- Иван Андреевич, я знаю, что одна из ключевых ваших книг, в которой вы ищите и находите христианские основы русской литературы, была издана в середине 1990-х в Петрозаводске — и именно этот город стал передовым центром изучения наследия Достоевского. Там выпускают, например, собрание сочинений классика в старой графике, хотя я не до конца понимаю смысл такого «репринта».

- Все-таки в данном случае дело не в городе, а в человеке. Этим человеком явился (и является) замечательный энтузиаст отечественного достоеведения Владимир Николаевич Захаров. Профессор Захаров – первый из российских ученых (и на сегодняшний день единственный), кто был избран президентом чрезвычайно авторитетного в среде русистов Международного общества Достоевского. Им в Петрозаводском университете создана настоящая научная школа, которая занимается восстановлением подлинной орфографии и пунктуации Федора Михайловича. И нет, это не репринт, не механическое воспроизведение дореволюционных изданий, потому что и они не в полной мере отражают авторскую волю Достоевского, который настаивал на своей свободе от гимназических «правил», а пунктуация его произведений была интонационной и интуитивной, а не грамматической. Что же касается советской практики книгоиздания русской классической литературы (включая «академическое» полное собрание сочинений Достоевского), то она значительно искажала авторскую волю, произвольно меняла регистр строчных и прописных букв.

В целом же, как это отмечал в своем знаменитом докладе «О некоторых преимуществах старой орфографии» академик Д.С. Лихачев, новая орфография посягает на самое православное в алфавите, разрушает духовную связь между Византией и Россией, Русью. Ясно, что это искажает понимание подлинных смыслов произведений русской классики. Приведу два примера – для пущей наглядности уже из ХХ века. Александру Блоку было очень важно, чтобы его «революционная» поэма «Двенадцать» - уже после декрета о введении новой орфографии – была издана на орфографии старой. В конце концов, он упросил Луначарского сделать для него исключение. А вот Бунину, несмотря на слёзные письма в редакцию нью-йоркского «Издательства имени А. П. Чехова» с просьбой издать – тоже в виде исключения! – его «Жизнь Арсеньева» именно в традиционной русской орфографии (новую Бунин просто терпеть не мог!), было отказано. И до сих пор мы читаем вершинное произведение Бунина в той орфографии, которую сам писатель прямо-таки ненавидел. Возвращаясь к нашему юбиляру, в результате, в сущности, мы имеем дело с «переводным» Достоевским. В петрозаводском издании «канонических текстов» Достоевского (в настоящее время вышло уже одиннадцать объемистых томов) с текстологической точки зрения сделана попытка вернуть писателя в его собственную языковую стихию.

- Сколько лично вы написали книг о Достоевском? На обложке последней возникает «странное» определение «бесконвойный Достоевский»? Кто, когда и зачем конвоировал великого писателя?

- Всего книг, можно сказать, три. Одна – составленная с моими комментариями и вступительной статьей антология «Советский и постсоветский Достоевский» в знаменитой питерской серии Pro et contra. Другая – книга (в соавторстве с Борисом Николаевичем Тарасовым и Юлией Николаевной Сытиной) «Анализ, интерпретации и понимание в изучении наследия Достоевского». А последняя - та, которую вы упомянули. В ней я стараюсь показать, что на протяжении многих десятилетий Достоевский словно бы конвоировался — сделаем здесь отсылку к названию одного из великих романов - целым легионом «бесов», которые сознательно искажали и затемняли смысл его произведений. Такого рода конвоирование началось еще при жизни писателя, когда он был объявлен «реакционером», противником прогресса, ненавистником «молодого поколения» и т. д. В эпоху Серебряного века его наследие было как будто бы поднято на щит нашей «религиозной философией», но при этом и Розанов, и Бердяев, и Карсавин прочли Достоевского очень субъективно, в сущности, навязывая ему собственные взгляды и идеи. Я попытался, так сказать, освободить Достоевского от подобного «конвоя», рассматривая его творчество в большом времени русской христианской культуры, постарался доказать, что необходимо всерьез относиться к заветным убеждениям Достоевского: «идеал народа – Христос» (подчеркну, не «идея» Христа, а сама его Личность); «среда» и «обстоятельства» никогда не определяют сущность человека; в мире Достоевского каждый (даже и самый закоренелый грешник), может воскреснуть, преобразиться к новой жизни — и для этого духовного усилия нужно особое соборное единение, однако насильно «спасти» никого нельзя.

Достоевский, по моему убеждению, не «доказывает» истинность православия, а показывает это в своих произведениях. Адекватное же понимание Достоевского возможно лишь тогда, когда его основные ценности будут созвучны ценностям исследователя: иначе неизбежна конфликтная ситуация.

- В недавнем интервью о Тургеневе и ряде других классиков мы с вами системно опровергали устоявшиеся мифы о них. А в какой степени мифологизирован Федор Михайлович?

- Пожалуй, ни о ком в русской литературе не существуют столько мифов, сколько их собрал Достоевский – от упреков в «жестоком» (или «злом») таланте до его обозначения как «реакционера», «ксенофоба», «шовиниста». На самом же деле, не считая, конечно, прямой клеветы, эти мифы возникают из элементарного смешения фраз героев Достоевского и позиции самого автора. Особый вес в его художественном мире голосов героев провоцирует интерпретаторов приписать их суждения автору. Даже «ставрогинский грех» (составленный из преступлений героя романа «Бесы» Ставрогина, совратившего юную девочку, которая в итоге свела счеты с жизнью, - И.В.) отдельные зоилы тоже приписывают самому Достоевскому.

Достоевский, как и каждый русский человек, конечно же, «широк». Однако он воспроизводит в своем творчестве русскую картину мира. Он восхищается всемирной отзывчивостью и всечеловечностью Пушкина, полагая одновременно, что эта особенность присуща и русскому народу («стать настоящим русским значит стать братом всех людей»), настаивая, что это и есть наш удел: где же здесь «ксенофобия» или «шовинизм»?

- Возможно ли объяснить феномен чрезвычайной популярности Достоевского на Западе? Вроде бы он самый православный из наших писателей, почему же ему прощают нещадную критику католицизма в «Легенде о Великом инквизиторе», неприятие «капиталистических отношений» и западной секуляризации — вытеснения Церкви из всех сфер жизни? Может быть, все дело в переводах — насколько они хороши? Не превратили ли переводчики то же «Преступление и наказание» в детективный роман?

- Я имею некоторые основания считать, что на Западе Достоевского читают, к сожалению для нас, больше, чем на его родине… Трудно сказать, он ли «самый православный» (а как же Гоголь?), но, может быть, он, как никто глубоко проник в «тайну человека». Тем самым, Достоевский оказал огромное (может быть, определяющее) воздействие на всю мировую литературу XX-XXI веков не только на Западе, но и на Востоке (например, наряду с Л. Толстым, во многом определил путь развития современной японской литературы). Тут дело не в критике «капиталистических отношений» (их многие на том же Западе критиковали до и после Достоевского – и некоторые значительно жёстче), даже и не в весьма квалифицированных порой переводах… Отчасти дело, как мне представляется, в том, что Достоевский показывает в своих романах героев, каждый из которых (конечно, по-своему) имеет «свою» правду… Она есть даже и у Великого инквизитора, есть у Ивана Карамазова, есть у Версилова (а не только у Алёши, князя Мышкина или старца Зосимы). В сущности, этой «полифонией» убедительных «голосов» (вспоминая нашего М. М. Бахтина) Достоевский и показывает неисчерпаемую никакой идеей, никакой идеологией «тайну человека». Атеистически ориентированные западные «экзистенциалисты» (такие, как Сартр или Камю, а вслед за ними и другие) более всего ценили у Достоевского «правду» его «бунтарей», созвучную их идеологическим установкам. Я-то считаю, что они не совсем были правы, признавая «вертикаль» (равноправие «правд» героев Достоевского или их «голосов»), но не признавая авторскую «горизонталь» (иерархию этих голосов), но не буду излишне усложнять и морализировать по этому поводу. Достоевский представляет читателю увидеть в неисчерпаемости человеческой личности что-то «своё» и помочь тем самым найти свое место в мире. Этим, очевидно, и определяется его популярность.

- Не могу не задать вам свой излюбленный вопрос: если бы в мире была возможность спасти от полного уничтожения две книги: библию и один из романов Достоевского — какой бы вы сказали сохранять?

- Конечно, «Братья Карамазовы». Наряду с «Войной и миром» Толстого это два лучших романа и в целом XIX века, и вообще мировой литературы. Для русского человека особенно, ведь там приоткрывается подлинная Россия, «там русский дух, там Русью пахнет».

- Давайте затронем тему школьного изучения Достоевского и своевременность рекомендованных детям произведений. Согласно официальным спискам Минобразования, повести «Бедные люди» и «Белые ночи» у нас читают восьмиклассники, роман «Преступление и наказание» - десятиклассники, а избранные главы из «Подростка» и даже названную выше монографию великого филолога Бахтина — одиннадцатиклассники. Согласны ли вы с существующим каноном? Можно ли пробовать вводить детям чуть помладше - в качестве «прикорма» будущего осмысленного чтения — другие произведения, рассказ «Мальчика у Христа на елке», например.

- Я совсем не против ни сложившегося «канона», ни рекомендации книги Бахтина. Только нужно иметь в виду: сам Бахтин позже признавал, что в ней «оторвал форму от главного», не мог говорить о главных вопросах – религиозных, философских, о существовании Божием, - о тех вопросах, о которых Достоевских думал всю свою жизнь. Иным словами, Бахтин не мог – в советское время – сказать главного. Это обязательно нужно иметь в виду современному учителю литературы.

Что же до конкретных произведений, то я бы все-таки добавил хотя бы избранные главы из «Идиота», «Бесов» и – особенно - «Братьев Карамазовых». Не надо бояться, что школьники «не поймут» таких сложных текстов. А вообще, не так важно, что будет в «списке», важно как это преподносить. Если игнорировать главное у Достоевского, подменять его какими-то собственными идеями, чуждыми Федору Михайловичу, то ничего хорошего не выйдет из такого преподавания. Я настаиваю на том, что Достоевский находится не «позади» нас, а «впереди» нас, до него нам еще тянуться и тянуться… Хорошо бы, чтобы это поняли и сами учителя, и школьники.

- Как вообще Достоевский стал «обласканным» советской властью литератором? Ладно «Бесов» издали четырехсоттысячным тиражом в 1990-м году — понятно, закат перестройки. Но вот перед нам 10-й том тридцатитомника издательства «Наука» 1974 года — и в нем этот самый что ни на есть антисоветский роман. Парадокс! Так были ли гонения на «Бесов»?

- «Архискверный Достоевский» (по выражению В. И. Ленина) не только – единственный из писателей первого ряда русской словесности – был исключен из советских школьных программ на полтора десятилетия, он единственный, публикации статей и книг о жизни и творчестве которого были запрещены в недолгий период сталинского «патриотизма» (1949-1954 гг.). Не считая Собрания сочинений в советское время никогда не публиковались широко ни «Дневник писателя», ни «Бесы». При всех порой резко менявшихся извивах линии партии, можно все-таки говорить о некоторой константе – и она по отношению к Достоевскому не менялась - столь важные для его творчества православие, самодержавие и народность оставались до конца советских десятилетий аксиологически неприемлемыми. Если же говорить о динамике изменений отношения к Достоевскому в СССР, то она сходна с отношением к русскому классическому наследию: полное отторжение в первые 10-15 лет советской власти, затем адаптация его к «насущным задачам», то есть редукция собственных смыслов (когда, например, Пушкин объявлен «строителем коммунизма» накануне 1937 года), а в 1960-80-е годы прошлого века уже напирали на общечеловеческий «гуманизм» русской литературы – и Достоевского тоже (но не на ее христианское содержание).

- В связи с «Дневником писателя» хотелось бы понять, может ли настоящий писатель быть журналистом - или это две не пересекающиеся прямые? Одинаковой ли художественной ценностью обладают «Дневники...» и большие вещи Федора Михайловича?

- «Дневник писателя» на самом-то деле никакой не «дневник». Он обращен к злободневным проблемам тогдашнего русского общества и к самому обществу. При жизни Достоевского «Дневник писателя» вызывал куда больший резонанс, нежели романы.

Достоевский был гениальным журналистом — это факт. А с романами «Дневник...» объединяет одно: классик мог увидеть в сиюминутном, исторически преходящем – вечное, перерастающее «малое время» его собственной жизни и перипетий того или иного момента. Такая объемность видения парадоксальным образом сближает Достоевского с русскими летописцами, которые в исторических событиях различали отблеск Священной истории. А тем, кто торопится заявить, что, мол, «пророчества Достоевского не оправдались», не мешало бы помнить, что историческое время еще не закончилось. Быть может, исполнение этих пророчеств еще впереди…