Портрет сожженной души художника

Сидя в поезде, листаю в телефоне фотографии с недавней выставки, которую провел «РОСИЗО» в стенах Третьяковской галереи на Кадашевской набережной, — «Наследие эпохи. Михаил Савицкий». Из Беларуси, родины художника, туда привезли его ранние полотна, которые не так широко известны, небольшую часть страшного цикла «Черная быль», посвященного трагедии на Чернобыльской АЭС, а также редкие работы — иллюстрации для детских книг и молодежных советских журналов. Попали на выставку и групповые портреты партизан, которые, кстати, и сами белорусы давно не видели (картины достали из музейных фондов, и когда публика вновь сможет их увидеть — загадка), а самый важный цикл в творчестве Савицкого, «Цифры на сердце», был представлен скромно — цифровой репродукцией автопортрета художника «Узник 32815». Работа, широко известная по всему миру, на самом деле одно из 16 полотен, которые можно увидеть в Белорусском музее истории Великой Отечественной войны, где мы рассмотрим некоторые из них по бетховенской формуле «От мрака к свету, через борьбу к победе».

Экспозиция в минском музее ВОВ выстроена хронологически, и почти в начале осмотра, проходя мимо военной техники, слева замечаешь «крыло» с картинами Савицкого — глаз цепляется. Еще не успеваешь рассмотреть полотна, а сердце уже начинает биться чаще от взглядов героев картин. Но аудиогид ведет в другую сторону — еще не наступило время для зрителя знакомиться с визуальным отражением самых жестоких проявлений, которые, оказывается, могут быть свойственны людям. Повествование здесь ведут по принципу спирали, каждый из уровней которой страшнее предыдущего.

Михаил Андреевич Савицкий говорил: «Чтобы взволновать человека, нужно самому сжечь душу» — фраза, которую он, увы, подтвердил в своей жизни, но не по своей воле. Художник окончил Суриковское училище в Москве, когда ему было уже под 40. Сделать это раньше помешала война. После школы — армия, затем — оборона Севастополя, ранение и плен — Дюссельдорф, Бухенвальд, Миттельбау-Дора. Глаза, смотрящие на нас с автопортрета «Узник 32815», видели падающих от бессилия пленных на каменоломне «Кровинки» в Тюрингии, сырость и холод штрафных изоляторов, живых трупов в лагере смерти Дахау под Мюнхеном — там и нашли человека с цифрами на сердце, шифрующими имя Михаила Андреевича Савицкого. Он и сам был похож скорее на мертвого — американцы, освободившие лагерь 29 апреля 1945 года, обнаружили Михаила Андреевича без сознания, он едва дышал. Однако сам портрет выполнен на фоне кованых ворот не Дахау, а Бухенвальда, где перед входом в адский котел написано «Jedem das Seine» — «Каждому свое». А над цифрой на груди — перевернутый красный треугольник с буквой «R», так помечали политзаключенных из Советского Союза. Деревянные башмаки на ногах героя, которые сегодня мы воспринимаем как один из символов Нидерландов и везем их в качестве сувенира, в действительности были обувью узников — крайне неудобной и непрактичной, что лишь усложняло и без того невыносимую работу.

Гиды с экскурсантами проходят «крыло» с «Цифрами на сердце» довольно быстро, говоря о каждой работе по фразе — не из неуважения к художнику, как могло показаться, и не из желания поскорее завершить тур по экспозиции. Это мы приехали сюда специально, чтобы постоять у каждого полотна и рассмотреть все детали, а людям в группах, особенно тем, кто здесь впервые, морально непросто знакомиться с каждым нюансом страшной трагедии, которую пережила многострадальная Беларусь, кропотливо собранным здесь по частицам. В глазах мужчин и женщин — слезы.

Стоим в зале на протяжении некоторого времени и неоднократно слышим один и тот же вопрос посетителей: «А почему эти работы написаны так поздно?» «Поздно» — это почти 30 лет спустя после трагедии, в период с 1974 по 1979 год, а затем еще в 1987-м.

По окончании столичной «суриковки» в 1957-м Михаил Андреевич начал свой творческий путь как художник-соцреалист. К правде, через которую он прошел сам и замалчивание которой считал предательством, он обратился уже будучи признанным мастером. За плечами — большой успех «Партизанской мадонны» 1967 года, которую тут же приобрела Третьяковская галерея, уже появился его узнаваемый суровый стиль, из-за которого мастера обвиняли в чернухе, мрачности и даже снимали работы с выставки (на что он говорил: «Наплевать»). Глаза его героев находили путь к сердцам зрителей вопреки.

Большинство работ художника-философа насыщены символами, которые зрителю предстоит рассматривать и расшифровывать, однако «Цифры на сердце» требуют скорее знания истории (а в обратном случае побуждают изучить каждую микродеталь событий тех лет). Полотно «Проклятье» (1979) как раз об этом. На первый взгляд кажется, что пленники ада пытаются сбежать, преодолев колючие прутья ограждения, и гипотеза подтверждается, но лишь частично. Это побег не на земную свободу, а на свободу небесную. Довольно повседневная практика в концлагере — «уйти на провод», когда узники, не выдерживая мучений, предпочитали лечь на высоковольтные провода со словами проклятий в адрес нацистов на устах.

Рассматриваем скандальное полотно «Летний театр» (1974), за которое Савицкий прослыл антисемитом. В названии — страшная метафора, которой фашисты окрестили ямы, где сжигали тела убитых. Сзади — страшная и бездушная машина с горящими глазами, чей холодный металлический «рот» через несколько секунд сбросит в яму тела погибших (на некоторых лицах раскрыты рты, но выражения их спокойны и смиренны). Истощены голодом лишь детские тельца, а на телах взрослых виден рельеф мышц, они больше напоминают не мертвых замученных людей, а прекрасные античные статуи. Но главное — не трупы. Герой на переднем плане слева — нацист, жуткое хохочущее лицо которого художник изобразил нарочито карикатурно, а справа, с такой же уродливой улыбкой, — узник-прислужник, на сердце которого мы видим нашивку из желтого прямоугольника и синего перевернутого треугольника: так обозначали евреев-эмигрантов в лагерях со второй половины 1944 года. По этой причине Михаила Андреевича и обвиняли в оскорблении евреев. Но мастер был уверен в правдивости изображенного и отвечал, что среди внутрилагерного начальства, среди тех, кто сжигал трупы, на самом деле было много евреев (так люди пытались выжить в аду), и продолжал настаивать на своем. Есть версия, что знак на груди этого заключенного обозначает раввина и на самом деле появился он позже на месте звезды Давида по личной просьбе Петра Машерова (тогда — первый секретарь ЦК КП Белоруссии).

Название полотна «Поющие лошади» (1979) вернее будет написать иначе — «Поющие «лошади». Так цинично называли команды в лагере, которые занимались уборкой трупов с территории. В повозку с телами впрягали узников, которых нацисты подгоняли хлыстами. Чтобы трудиться было «веселее», заключенных под страхом смерти заставляли петь. И снова вглядываемся в лица: мастер остается верен себе. Улыбающиеся физиономии фашистов уродливы и мерзки, на щеках — румянец, глаз не видим (как известно, именно в них отражается человеческая душа). Лица трупов снова не вызывают ужаса и выглядят даже красиво. Однако художник прорабатывает взгляды мужчин, тащащих повозку, — они смотрят сквозь зрителя, в них нет покорности. Это стойкость, борьба и принятие своего страшного пути, который они намерены преодолеть. Они, в отличие тех, что уже стали их «грузом», еще живы, а значит, есть еще шанс выйти отсюда на своих ногах, а не на повозке, и не просто выйти, а с победой над злом. Руки и босые ноги узников — кости, покрытые кожей, у надсмотрщиков же стопы греются в массивных начищенных кожаных сапогах, розовая мощная рука того, что слева, держит наготове хлыст, а тот, что справа, радуется, слушая хор узников, но его рука всегда готова схватить автомат за плечом, если найдется смельчак-сопротивленец.

Наконец, одна из мадонн Савицкого, «Мадонна Биркенау» (1978), — доказательство того, что обвинения художника в абсолютной, беспросветной мрачности полотен несостоятельны. Начать рассматривать ее стоит с силуэта чернеющего крематория, над которым возносится тело мадонны с младенцем — в цикле это пример метафорического полотна, выстроенного не на документальной, а на образной символике. Любимый мастерами Возрождения (и не только!) сюжет Савицкий переосмысляет довольно очевидно. Перед нами символ любви — дань памяти всем погибшим в лагерях матерям. Как и у других мертвых на полотнах из цикла, мы не видим застывшего на лице матери и ребенка ужаса, перед нами снова античная идеальная человеческая красота, кажущаяся недостижимой. Опускаем взгляд вниз и видим еще один символ, означающий новую жизнь, — на пепле сожженных в крематории проросли скромные полевые цветы — христианское «смертию смерть поправ».

По пути в сторону дома из музея в памяти проносятся нацарапанные буквы на стене Брестской крепости (экспозиция музея начинается с ее муляжа-фрагмента): «Умрем, но из крепости не уйдем», элегантная сумочка Героя СССР Елены Мазаник, в которой она пронесла мину в особняк с фашистами, многие другие предметы — символы сопротивления фашистам, но прежде всего — герои Савицкого. Художнику еще при его жизни задавали вопрос: для чего НАСТОЛЬКО реалистично? Смотреть «Цифры на сердце» трудно и больно, учитывая соседство цикла с залами, где хранятся импровизированные расчесочки и детские игрушки из странных подручных материалов, найденные на местах бывших концлагерей, как немое доказательство невообразимой жестокости, которая, оказывается, свойственна представителям homo sapiens. Но среди тысяч тех, кто был замучен, задохнулся в газовых камерах, был сожжен или умер от истощения, художник выжил. Своеобразное «везение», «второй шанс» на жизнь Михаил Савицкий использовал для того, чтобы сказать художественным языком правду, о которой нельзя, невозможно забыть.