Смоленский литературовед рассказала о рецепте бессмертия от графа Толстого
Смоленский драматический театр имени А.С. Грибоедова в преддверии премьеры спектакля «Анна Каренина» стал площадкой для глубокого филологического осмысления великого романа. Встреча с доктором филологических наук, профессором, заведующей кафедрой литературы и журналистики СмолГУ Ириной Романовой превратилась из стандартной предпремьерной лекции в захватывающее расследование тайн текста, который знает каждый человек, даже не открывавший книгу.

Смоленский драматический театр имени А.С. Грибоедова в преддверии премьеры спектакля «Анна Каренина» стал площадкой для глубокого филологического осмысления великого романа. Встреча с доктором филологических наук, профессором, заведующей кафедрой литературы и журналистики СмолГУ Ириной Романовой превратилась из стандартной предпремьерной лекции в захватывающее расследование тайн текста, который знает каждый человек, даже не открывавший книгу.
Пушкинский свет и дочь поэта
Лекция Ирины Романовой началась с развенчания мифа о том, что Толстой – писатель тяжеловесный и лишенный афористичности.
– Мы все знаем стиль Толстого, такой громоздкий, с длинными предложениями. Филологи подсчитали, самое длинное предложение у Толстого – 189 слов. Какая тут афористичность, это вам не Грибоедов, – с улыбкой начала профессор.
Однако именно поиск пушкинской легкости стал отправной точкой для создания «Анны Карениной».
– Однажды Толстой взял книгу прозы Пушкина, случайно оставленную на видном месте его сыном Серёжей, открыл её, и там после повестей Белкина были незаконченные отрывки... Он начал читать и пришёл в совершеннейший восторг. Как Пушкин мог так гениально начать произведение вот с этой фразы: «Гости съезжались на дачу»... То, что Пушкину удалось с самого начала захватить так ёмко внимание читателя и сразу погрузить его в конфликт, невероятно вдохновило Льва Николаевича, и он сел писать «Анну Каренину», – рассказала Ирина Романова.
Урок был усвоен. Первое предложение романа – «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему» – стало абсолютной формулой.
Вторым «пушкинским следом» стала внешность героини. Ирина Викторовна поделилась историей о великосветском приеме, на которомТолстой был поражен красотой дамы с утонченными чертами.
– Ему сказали, что это дочь Пушкина, он попросил их познакомить, и неприлично долго с ней разговаривал... Очевидцы вспоминают, что у Софьи Андреевны, будь она там, был бы повод его ревновать. И вот именно её черты... полнота фигуры, при этом маленькая ручка, маленькая ножка, невероятно лёгкая походка и непокорные курчавые волосы... Вот как должна выглядеть его Анна для того, чтобы от неё никто не мог отвести глаз, – подчеркнула филолог.
Философия рельсов
Центральной метафорой лекции, перекликающейся с названием встречи, стал поезд. Ирина Романова погрузила слушателей в исторический контекст 1870-х годов, когда Россию захлестнула волна самоубийств.
– Это было просто какое-то стихийное бедствие, об этом писали все газеты, причём все газеты безжалостно помещали в свои репортажи и новостные заметки изображения тел этих несчастных, – напомнила профессор.
И литературная смерть Анны не могла быть банальной.
– Если бы Толстой Анну утопил или отравил, этот роман не имел бы такого успеха. А у вот такого способа ухода из жизни был жизненный прототип. У Толстого был сосед по Ясной Поляне, помещик Бибиков... Отчаявшаяся влюбленная в него женщина (звали её Анна Пирогова), бросилась под колёса товарного поезда недалеко от Ясной Поляны. И Толстой видел, как это произошло. Ну, точнее, он видел уже тело и был совершенно потрясён происходящим, – рассказала лектор.
Но главное – художественная функция.
– Поезд сам по себе – это невероятно выигрышный художественный ход. Это многозначная деталь... Это образ судьбы, которая идёт по накатанным рельсам и не может свернуть с предначертанного пути. Конечно, это образ страсти, которая сметает всё на своём пути. И вот эта связь поезда и страсти именно у Толстого вообще закрепилась... Поезд у Толстого становится таким порталом из жизни в смерть, – считает Ирина Романова.
Профессор провела слушателей по сценическим версиям этого финала, показав, как режиссеры бьются над этой сценой: от реального паровоза в театре «Скоморох» конца XIX века, который остановился и уничтожил весь драматизм, до хореографического решения в театре Вахтангова, где массовка ритмично стучала ножками стульев, погребая Анну под их деревянным грохотом.
– Мы все знаем, чем закончится смоленская постановка. А что нам интересно? Как они поставят вот эту финальную сцену? – резюмировала ожидания публики Ирина Викторовна.
Мистика железа и мужичок с бородой
Особое внимание лектор уделила сквозному мистическому образу романа – мужичку с всклокоченной бородой.
– Он непонятно, он проходит «из яви в сон и из сна в явь». Он вообще существует или нет? Почему мужик в снах Анны? Почему он говорит по-французски? Ну, скорее всего, по-французски говорит общество, и это вот, так сказать, отзвук её осуждения... И то, что он постоянно связан с железом, со звуками железа, это и предвестие вот того рокового поезда, – пояснила филолог.
Этот сюрреалистический персонаж, грызущий железо во сне Анны и бормочущий по-французски «Надо ковать железо, толочь его, мять», становится материализованным ужасом подсознания героини, её личным Хароном, встречающим её на перроне.
Искусство потока сознания
Ирина Романова сделала смелое заявление, возвращающее мировой модернизм на русскую почву:
– И, конечно, это искусство внутренних монологов совершенно неподражаемое, толстовское... знаменитый предсмертный монолог Анны, который, по сути дела, предвосхитил модернистский приём потока сознания. Вот считается, что Джойс его изобрёл, ничего подобного, Толстой его изобрёл!
Профессор описала, как в логичное рассуждение Анны о себе, Вронском и Долли вдруг врываются «случайные уличные впечатления и её рефлексия по поводу этих уличных впечатлений, какие-то ничем не объяснимые ассоциации», передавая тяжесть её состояния с пугающей физиологичностью.
Две модели семьи
Размышляя над эпиграфом «Мне отмщение, и Аз воздам», лектор перевела фокус с страсти на семью.
– В «Анне Карениной» я люблю мысль семейную... Толстой противопоставляет два восприятия семьи. Первый критерий её восприятия – это счастье... А люди православные понимают семью через таинство брака и через идею семьи как малой церкви, – рассказала Романова.
Она указала на главную ловушку страсти:
– Удовольствие становится критерием добра и зла... Но что такое удовольствие? Оно же жаждет насыщения. Но его насытить совершенно невозможно. И поэтому абсолютизация вот этого принципа удовольствия ведёт человека к преступлению – переступанию через закон высший.
Чтобы доказать, о ком на самом деле роман, Ирина Викторовна прибегла к простой арифметике, заставив зал на секунду почувствовать себя на уроке математики:
– В романе «Анна Каренина» 103 главы посвящены Анне и Вронскому. И 117 глав – Левину и Китти. 18 глав на пересечении этих двух линий. Скажите, пожалуйста, о ком этот роман? Да, он называется «Анна Каренина». Ну, вы же тоже проницательный читатель!
Именно в линии Левина, по словам профессора, Толстой зашифровал собственный духовный дневник.
– Толстому принципиально было важно построить архитектуру своего романа не на одной линии сюжетной, а на двух, противопоставить их и дать читателю две модели любви... Для Левина семья – это вообще изначальная идея. Это идея всех идей.
Профессор подробно остановилась на духовном кризисе Левина на вершине его земного счастья, когда он прячет от себя шнурки, боясь повеситься. Ответ на вопрос «Для чего жить?» приходит к нему не из философских книг, а от мужика на сенокосе: «… для Бога».
Христианский подвиг Каренина
Одной из самых сильных частей лекции стал пересмотр фигуры Алексея Александровича Каренина.
– Каренин – неплохой человек. Всё плохое, что мы о нём знаем, о нём говорить можно. Все самые злые вещи о нём говорит исключительно Анна, – парировала Романова устоявшееся мнение.
Она напомнила, что Каренин – сирота, сделавший себя сам человек, занимающий высокий государственный пост, для которого честь и закон – не пустые слова. Его реакция на измену – каменное лицо – трактуется профессором не как безразличие, а как глубочайшее отчаяние государственного человека, не имеющего права на истерику.
Кульминацией лекции стал разбор сцены прощения.
– Каренин не хочет ехать к рожающей Анне... Он презирает Анну. Он презирает Вронского... Но тем не менее он едет... И в глубине его чувств тут в нём обнаруживается то, что о чём он, может быть, сам не подозревал... Он прощает её не по букве закона. Её прощает по любви. С чистым сердцем, – с волнением в голосе рассказывала Ирина Викторовна.
Высшая точка падения и одновременно величия Каренина – его согласие на развод, где он готов оклеветать себя, взяв вину за прелюбодеяние на себя, чтобы спасти хотя бы остатки репутации жены.
– Он соглашается на развод. Соглашаясь оклеветать себя... Он готов быть вот этой преступной стороной. Кто поверит в то, что Каренина свидетели застали в постели другой женщиной? Никто в это не поверит. Но тут появляется Стива. И он говорит, что для этого существуют взятки, мы подкупим свидетелей, мы подкупим судей. Вы понимаете, что будет с Карениным после такого развода? Его карьера окончена. Он полностью растоптан, он теряет жену, он теряет ребёнка, он не может больше жениться. Он теряет всё. И он на это идёт...
И реакция Анны на это абсолютное благородство – новая волна ненависти. Она с Вронским уезжает за границу. Бросает ребёнка. Бросает мужа.
Личное отношение
В блоке вопросов и ответов Ирина Романова поделилась личной эволюцией отношения к героине:
– Когда я в юности прочитала этот роман, я ей сочувствовала. Когда я стала замужним человеком... мне она не близка. Скажем так... Был момент, когда нужно было остановиться и можно было остановиться! Нужно было найти духовника и как-то вот с этим справиться. Она с этим не хотела, по-моему, принципиально.
Профессор отметила страшную правду о любви Анны к сыну:
– Она любит Серёжу очень чувственно... Но она готова им пожертвовать, и она им жертвует ради Вронского. И совершенно для меня неприемлемый момент – это то, что она ничего не испытывает к девочке, которая рождена от Вронского. И эта девочка их не объединяет, а наоборот.
Вместо эпилога
Лекция завершилась почти притчей, которую Ирина Романова привела из "Исповеди" Толстого, описывающей его собственный экзистенциальный ужас:
– Толстому приснилось, что он лежит на кровати... и вдруг с ужасом обнаружил, что лежит он не на кровати. А вовсе, что он висит в пространстве и висит только на двух помочах... та помочь, которая держит его ноги, постепенно сползает... Он смотрит вниз... и видит бездну... Его охватывает нечеловеческий страх... И в этот момент он поднимает глаза вверх. Тоже видит бездну. И бездну другую – полную света, тепла и покоя. И страх от него уходит... И он понимает, что внешне в его положении ничего не изменилось. Но он чувствует такую устойчивость. Такую опору, что уже может ни о чём не волноваться.
Именно эту опору – веру, прощение и семью как малую церковь – искал и нашел Константин Левин. И именно её, отвернувшись от мужа-ангела, отвергла Анна, выбрав страсть, у которой, как у поезда, только один конечный пункт.
Премьерные показы спектакля «Анна Каренина» в Смоленском драматическом театре имени Грибоедова состоятся уже в этот четверг. Как отметила Ирина Романова, теперь смолянам предстоит увидеть, какой сценический язык найдет театр для перевода этого великого, страшного и бессмертного текста. А уже 3 декабря в театре пройдет следующая встреча – «Синдром Карениной», где о саморазрушении героини с точки зрения клинической психологии будет говорить специалист из Салехарда.



